Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

них уборщицей в алданской школе; потом почасовиком, «закрывающим» уроки немецкого, французского и – на первых порах кое-как, но через пару лет вполне уверенно – английского. И все на страх и риск директора школы, из того же рода, что и следователь.

«А что делать, – объяснял он инспекторам облоно, – дипломированных учителей-то нет!»

Инспекторы понимающе кивали и «куда следует» не доносили.

В Якутии ухитрялись как-то перебарывать не только безжалостную зиму, но и человеконенавистнические ветры из Москвы – недаром среди немногочисленной интеллигенции ходило грустно-усмешливое: «Духи должны быть французскими, шерсть – английской, а власть, если уж некуда деться, пусть будет советской».

В 60-м же, после шести лет заочного учения-мучения, появился диплом, а вскоре фотография, на которой запечатлелось неулыбчивое лицо Леа, заняла один из прямоугольников на районной Доске почета.

В общем-то, скучная, если посмотреть со стороны, жизнь: Алдан да Алдан, – и только во время учебы в университете иногда, максимум на две недели, Якутск.

Работа, дом – все.

Но каким обожанием – учеников, дочери, внука – была она окутана!

А еще обожанием дяди Мамеда, – Магомеда Муса-оглы Курбанбекова, – хотя ему-то была совсем уже никто: просто мать его тайной жены. Однако наезжал, вернее налетал он в Алдан нередко и рассказывал, рассказывал, рассказывал: то о детстве в Нагорном Карабахе, велением Аллаха – красивейшем месте на земле; то о неисчерпаемых запасах нефти и газа вокруг Самотлора и севернее него, велением Аллаха – неуютнейших местах… А она слушала так заинтересованно, что министр, легендарный геолог и нефтеразведчик, становился похож на ученика, торопливо, в надежде получить пятерку, выкладывающего весь свой запас знаний.

Своей голизною жизнь Леа в Алдане вызывала у жителей поселка почитание, какое вызывает служение чему-то ощутимо доброму.

Тут, будто бы случайно, появилось слово «голизна» – так вот, не случайно оно появилось, ибо «нагота, оголенность» – лишь первые приходящие на ум синонимы, а гораздо реже подразумеваемый, но гораздо более глубокий смысл голизны – это пустынность.

И лишь со светлой, холодной пустынностью Арктики можно сравнить голизну жизни Леа: мужей, хахалей, поклонников и подруг в ней не было никогда; не припоминали даже, чтобы она к кому-то обратилась только по имени… а уж на «ты» – боже упаси!

И к ней, соответственно: Леа Соломоновна, а дочь – «мама, вы…»

И только обожаемый внук Стас все эти «цирлих-манирлих» отвергал: повседневно и заурядно – «бабушка»; чтобы что-то выпросить – «бабуля», «бабулечка»; ради хохмы – «бабец ты мой бесценный!».

Хохмы, надо признать, сомнительной, хотя именно от этого обращения она прямо-таки таяла.

Есть люди маниакально коммуникабельные – они бодрствуют лишь тогда, когда общаются: с другими людьми, с телевизором, радиоприемником, псом, котом, попугаем; оставаясь же наедине с собою, неудержимо засыпают. А вот Леа более всего ценила те часы и минуты, когда ее никто не теребил, не окликал, не беспокоил взглядом, – тогда-то она и жила по-настоящему, тогда ее строгая сдержанность сменялась счастливым мысленным щебетаньем обо всем или ни о чем, тогда ей явственно слышалось то ответное красноречивое молчание Джерри, то ответное молчаливое любование лейтенанта Иннокентия.

И не нужны ей были развлечения и отвлечения и другое общение, ибо ее существование раз и навсегда разделилось на две неравные части: большую, состоящую из обязанностей и долженствований, но без любимых, и меньшую, упоительно свободную – с ними.

Прожила молодость, зрелость, пору «ягодка опять» – и ничего не менялось: все та же тайная внутренняя жизнь, в которую не просто доступа никто не имел, но даже и постучаться никому бы в голову не пришло. И лишь в 1987-м, когда в Алдан прилетел повзрослевший, только-только ставший студентом Стас, выпала неделя ее эпических повествований про деда и Джерри.

Но от деда – вот ведь беда! – не осталось даже малюсенькой фотографии, а Джерри… это продолговатое еврейское лицо, эти черные, рентгеноскопирующие глаза, эти полные губы (она-то их помнила – так щекотно и зазывно целовавшими ее везде!) бабушка с внуком внимательно и любовно разглядывали в зачитанном номере «Иностранной литературы», где был напечатан роман с певучим названием «Над пропастью во ржи».

Вот и получилось, что дед, так и не обретший никаких конкретных черт, в душу Стаса не проник, а знаменитый писатель занял в ней чуть ли не заглавное место, о чем, уезжая, юнец с жестокой прямотой бабушке и сказал.

И у Леа сжалось сердце.

Так сжалось, что ночью она каялась, плакала, впервые называя лейтенанта Кешей, – а он в ответ расплылся в несвойственной его кержацкой натуре солнечной улыбке и позвал свою долгожданную к себе.

И она пошла, успев попросить прощения теперь уже у Джерри.

Пошла, так и не разобравшись до конца, кого же из них двоих, не принимая в расчет, кто жив, а кто мертв, она любила и будет любить больше.

«Бегство – ссылка – дочь – ученики – внук» – вот и вся канва ее жизни. Право же, скудная канва – но случилось так, что еще много-много лет на ней ткались узоры других судеб. Такие удивительные узоры, будто Неведомый Ткач использовал для них нити не обычных цветов, известных нам с детства по забавному мнемоническому стишку: «Как Однажды Жак Звонарь Городской Сломал Фонарь», а совсем иные.

Эпизод первый

Содеянное из любви не морально, а религиозно.

Фридрих Ницше

27 августа 2006 года.

13 часов 30 минут, и солнце, почти уже осеннее, все еще старается согреть.

Легкая сборно-разборная летняя терраса кафе на улице Жан-Жака Руссо, 5, (Rue Jean-Jacques Rousseau, 5) в швейцарском курортном городке Веве.

За столиком, ставшим для него за почти пять лет вполне обжитым, Стас – огромный и неподвижный, как раскормленный в зоопарке медведь. Он появился в кафе как обычно минут пятнадцать второго, и между ним и официантом состоялся привычный диалог:

– Bonjour, monsieur Stas!

– Bonjour, Maurice!

– Comment va la vie, monsieur?

– Tout comme toujurs. Et toi?

– L’argent s’accumulé, je vais bientôt fermer une partie de la dette!

– Très bien![29]

После чего Морис принес первую чашечку сваренного в турке кофе двойной крепости, а Стас выпил его, как всегда, залпом, скорее всего, не чувствуя вкуса.

Сегодня, впрочем, «не чувствуя» еще более обычного, потому что напротив, через столик, сидит Джей Ди Сэлинджер. Пьет холодную воду, стакан за стаканом, не давая Морису расслабиться, и не отрывает от Стаса взгляд.

Игра в молчанку известна всем. Она, по мнению психологов, развивает в детях умение сдерживать эмоции, да и то, после тошнотного: «Кошка сдохла, хвост облез. Кто промолвит, тот и съест!» – как уж не сдержать?!

Впрочем, Сэлинджер и Стас ни во что подобное, разумеется, не играют, однако все равно не говорят, не молвят, не вскрикивают и не шепчут.

Однако же, как ни удивительно, общаются – то есть слышат и понимают друг