Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

И на тебя украдкой взглянет, –

К тебе я стану прилетать;

Гостить я буду до денницы

И на шелковые ресницы

Сны золотые навевать…

«Но даже если он это и не напевал, – думал я, стоя у могилы Муслима, – все равно, даруй ей, Господи, золотые сны, наполненные его голосом».

Вышли за ворота кладбища, и женщина, еще раз извинившись в ответ на наше искреннее «спасибо», пошла в сторону, противоположную от станции фуникулера, куда следовало идти нам. Пошла медленно, то ли потому, что устала, пока бежала на высоких каблуках, то ли потому, что не могла отбросить что-то, нахлынувшее у могилы Муслима… Кто она была? Никогда не узнаю, но наверняка будет вспоминать случившееся.

У ворот стояло пустое такси «баклажан» – эти лондонские машины-ящики фиолетового цвета, приспособленные для левостороннего движения, были массово закуплены несколько лет назад, говорят, что специально перед конкурсом Евровидения. Кстати, за все дни пребывания ни разу не побывал в пробке – машины передвигаются быстро, плотно заполняя проезжую часть, иногда довольно узкую, поскольку в южных городах на ширине тротуаров не экономят, позволяя людям фланировать, другими любоваться и себя показывать. В самом конце апреля в Баку прошел этап гонок «Формулы-1», по-видимому, из тех, в которых пилоты как раз и должны демонстрировать сумасшедшие скорости и смелость не на специальных трассах, а на вот таких петляющих городских улицах. Я спросил у Али, каковы впечатления, он ответил: «Хорошо водят!», но без экзальтации, а как профессионал, воздающий должное другим профессионалам.

К «баклажану» направился вышедший из ворот кладбища мужчина, явно водитель, однако ответил мне с сожалением, что отвезти нас в рыбный ресторан на Шихово не сможет, занят, – и указал на подошедших к машине пассажиров. Ну что ж, пошли себе потихоньку к фуникулеру, где еще раньше видели несколько автомобилей с желтым фонарем на крыше, однако и правда то был вечер, когда нас «без призора» не оставляли: минуты через четыре сзади послышались настойчивые гудки, явно нас окликающие. Обернулись: почти впритирку к тротуару ехал тот самый не нам предназначенный «баклажан», а за ним, так же медленно, – другой, пустой. Опустив стекло, водитель первого пояснил, что, связавшись по рации, обнаружил вблизи свободную машину, она вот подъехала и доставит нас на Шихово.

И рванул, словно давая понять, что теперь, когда долг гостеприимства выполнен, ничто уже не мешает ему быть достойным города, где не случайно проходит гонка «Формулы-1».

– Ты понимаешь, – сказала мне жена уже в «баклажане», – что его пассажиры терпели, пока он нас пристраивал?! Потрясающие люди!

– Бакинцы! – ответил я коротко, а хотелось сказать: «Великий бакинский народ!»

Но побоялся, что прозвучит излишне пафосно.

А в рыбном ресторане, несмотря на то что он в этот пятничный вечер был самым очевидным образом не просто полон, а забит до отказа, официант на мою просьбу вызвать такси, чтобы мы смогли уехать обратно, искренне удивился: «Зачем обратно?! А покушать?!» Бегом и только бегом передвигающиеся парни поставили нам стол прямо посреди асфальтовой дорожки и за полчаса максимум накормили божественной осетриной-гриль.

Когда же я расплатился, подошел тот самый официант, который, оказывается, не упускал нас из виду, и сказал: «Ну вот! Теперь можно и такси!»

Проспал, потрясенный впечатлениями, шесть часов кряду. Вышел на балкон и увидел, что рассвело едва ли наполовину.

До первых поздравительных звонков и эсэмэсок было еще долго, жена крепко спала, так что я, семидесятитрехлетний «новорожденный», оказался один на один с миром, в котором царила тишина.

Но не такая, конечно же, как в 45-м, когда до подписания Акта о капитуляции оставалось совсем немного – ведь я родился, когда война издыхала, когда войска уже не наступали, зато наступала самая праздничная в истории ночь.

Стреляли в воздух, пили, плакали, пели, плясали и мечтали поскорее забыть о кругах ада, которые пришлось пройти по многим хордам и диаметрам; надеялись, что это был девятый круг, согласно Данте, последний… Хотя – кто знает? кто может засвидетельствовать, что их вообще конечное число? кто станет отрицать, что и после 45-го случались времена, схожие с очередными кругами, – но спасибо судьбе за то, что не такие же трагические.

От бухты дул ветер, та самая благословенная моряна, которая и после самых жарких, душных ночей дарила на рассвете пару часов «провидческого» полусна – это я вспомнил тяжкую неделю подготовки к экзамену по теоретической физике, когда крыша дома, – она же и потолок квартиры, поскольку чердаков и мансардных этажей в Крепости не бывало и нет, – раскалялась за день так, что был явственно слышен запах плавящегося кира, который заменял в Баку и кровельное железо, и шифер, и рубероид, а уж о черепице в те времена можно было лишь прочитать в романах о заграничном бытии. Саженные формулы из знаменитого курса Ландау, нашего великого земляка, и Лифшица, тоже великого, но не земляка, а «всего-навсего» харьковчанина, можно было впихнуть в голову, только если сидел под вентилятором, завернувшись в мокрую простыню; а вот понять хоть что-то из накануне «впихнутого» удавалось лишь постфактум, в рассветные часы, в полусне, навеянном моряной. И вот, наверное, по аналогии с теми временами, в голове моей стало что-то такое проясняться и укладываться, и я негромко, чтобы никого не будить, заговорил, обращаясь к едва видневшемуся в молочной дымке острову Нарген.

Заговорил, будто бы поясняя строгому экзаменатору длинную и запутанную формулу своей жизни:

«Прости меня, Баку. Прости мои тогдашние глупость и высокомерие, с которыми я считал тебя не устремленным в будущее, не могущим вырваться из обрекающего на архаику ярма нефтегазовой триады “добыча – транспортировка – переработка”.

Прости, я не понял, что это не ярмо твое, а корона – ведь оказалось, что даже двадцать миллионов тонн недоразведанной отцом кобыстанской нефти, даже эта капля в море в сравнении с ежегодно добываемыми в России пятьюстами пятьюдесятью миллионами тонн, помогает тебе становиться еще краше, еще чувственнее, еще величественнее. Я недооценил тебя, прости!»

И остров Нарген, к которому я обращался, стал мне отвечать. Голосом Баку.

Таким, словно бесконечно терпеливый учитель, муэллим, ждал, когда же я соизволю к нему явиться, но 8 мая каждого года, начиная с 1971-го, в той строчке экзаменационной ведомости, где значилась моя фамилия, писал: «Еще не дозрел».

И все равно ждал – и в 2018-м тугодум-ученик наконец объявился, и первая же его фраза уверила мудрого муэллима, что теперь-то им есть о чем поговорить.

«Это ничего, – сказал мне Баку, – что ты тогда думал так, а не иначе. Тебе же хотелось доказывать интересные теоремы, где уж было подумать, с чем и как ты связан прочнее некуда, неразрывно связан. Весело и страшно