Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

Но довольно ахов и восклицаний, хотя их заслуживает каждый очищенный и реконструированный дом в Крепости, в том числе и тот, от которого сорок семь лет назад грузовик повез в новую жизнь контейнер с нашей старой мебелью…

Их заслуживает ведущая к Сабунчинскому вокзалу[18] улица Басина, ставшая в полтора раза шире, потому что сторона ее, заполненная магазинчиками, мастерскими и домишками горских евреев, снесена, а вместо нее, отступив на два десятка метров, появились сверкающие, современные здания, в которых получили квартиры все прежние обитатели, ни в какие новые микрорайоны не расселенные, ибо как же можно срывать людей с мест, где более ста пятидесяти лет назад приютились их предки?

И Приморский бульвар заслуживает, ставший с момента моего отъезда протяженнее на 16 (!) километров, из которых не менее четверти тянется вдоль Баиловской косы, очищенной от многочисленных дымных заводов, появившихся на рубеже позапрошлого и прошлого веков.

А еще заслуживает – и это совсем уже чудо! – хорошо различимый с балкона моего номера в «Интуристе» дом, тот самый, кооперативный, появившийся, в том числе, и хлопотами отца. Его фасад тоже, видимо, очищен, а рядом с ним – еще один дом, новый, абсолютно повторяющий черты, раза в полтора «раздавшийся» вширь, но не подавляющий, однако, «старичка соседа» ростом.

Вообще, фантазия и мастерство лучших архитекторов мира, сумевших разместить среди роскошных старых зданий небоскребы в стиле высокого техно так, что кажутся они отпрысками-акселератами, взращенными в лоне благородного семейства, заслуживает восхищения!

Однако я обещал с ахами и восклицаниями не перебарщивать, поэтому скажу, не откладывая на потом, чего мне в Баку из привычного прошлого не хватило. Хотя бакинцы меня, быть может, осудят, признаюсь: мне не хватило прежнего запаха, нет – аромата нефти! Вода в бакинской бухте и у полосы шиховских пляжей теперь чистейшая, там нет не только мазутных пятен, но и малейших участков непрозрачности. По дороге из замечательного рыбного ресторана, расположенного там же, в Шихово, нам попадались ярко раскрашенные синим и красным, кажущиеся миниатюрными станки-качалки, однако сколько я ни втягивал в себя воздух, никаких ароматов добываемого не почувствовал… Не зря радуются этому бакинцы и адепты экологической безукоризненности, не зря радуюсь я за них – и все же не могу не привести (прошу прощение за автоцитирование) отрывок из своей повести «Седер на Искровской».

Впечатление, будто весь Баку пропах нефтью, возникало нечасто. Только осенью или ранней весной, когда ветры дули от Черного города, расстилались дымы нефтеперегонных заводов, и повсюду висел дух воистину тяжелой индустрии… Но когда летними вечерами, смягчая жару, от бухты дула благословенная моряна, то к ароматам моря, к дымкам прибрежных шашлычных и чайхан едва примешивался запах мазутных пятен, напоминая, что и в основе духов, в основе томительной сладости «Красной Москвы» лежат высокие фракции все той же бакинской нефти.

…Господи! Откуда вдруг на старости лет, при том что имею отношение к созданию программного обеспечения, развитию навигационных и телематических систем, к «Интернету вещей» и прочей высокотехнологичной прелести, появилась во мне эта привязанность к «черной крови земли»?!

Почти физиологическая привязанность, – будто бы к лекарству, без которого моя собственная кровь по не очень-то уже пластичным и послушным сосудам течь не может!

Восторгов от увиденного было много, но и некое сомнение поначалу не покидало: а бакинский народ остался? Бакинцы, разумеется, есть, их много, они, – с неизменным вкусом и хорошо, порой даже аристократично одетые, – так равномерно распределяются по бульвару, паркам, скверам, улицам, площадям, террасам кафе и магазинам, что нигде нет подобия толпы, однако никто не порождает тоскливой ауры одиночества. Но тот народ, – он есть или разъехался? Или вымер, перестав воспроизводиться? Или превратился в обычный симпатичный люд, отдав на волю ветров истории свою особость – отсутствие провинциализма, непоказное трудолюбие, естественную доброжелательность, сочетанную со спокойным чувством собственного достоинства, – которая делала его уникальным явлением в «дружной семье народов СССР»? Странной, надо сказать, семье: жили в общем дворце, правда, ветшающем и требующем капитального ремонта; жили, изо всех сил клянясь друг другу в верности, а как выпал случай, легко разбежались по суверенитетам, мигом превратив их в приходящие в запустение, зато свои, зато отдельные квартирки.

Однако пришедшиеся на один только день события доказали мне, что бакинский народ есть.

И первым из них стало посещение родной школы, вернее посещение места, где она, привычная мне, была прежде – поскольку то великолепное пяти-шестиэтажное здание, которое стоит там теперь, ничего общего с прошлым не имеет, и лишь надпись на латинице у входной двери со знакомым словом «мектеб» и цифрой «6» подтвердила, что все хорошее в Баку не только не исчезает, но и становится еще лучше.

Как мог, с трудом припоминая то, – к стыду своему, – совсем немногое из азербайджанского, чем владел когда-то, попытался объяснить охранникам, что учился здесь… Было трудно и мне, и им, а на мое «Speak English?» они беспомощно пожали плечами – и тут к нам с женой подошли трое ребят в безукоризненных школьных мундирах, поздоровались и спросили на абсолютно правильном и без акцента русском:

– А когда вы закончили нашу школу?

– В 1962-м, – ответил я, не став объяснять, что из-за причуд Хрущева вынужден был перейти, дабы не терять год, после восьмого класса в другую школу, 26-ю, тоже хорошую, но уж никак не лучше родной… просто подвезло ей остаться десятилеткой, потому что не была она так на виду, как наша 6-я.

– Ого! – уважительно воскликнул самый бойкий парнишка, – целых пятьдесят шесть лет назад!

– Вы хорошо считаете в уме, – искренне похвалил его я. – Это сейчас редкость.

– У нас замечательные учителя! – мгновенно отреагировал он с бакинской страстью к возвеличивающим эпитетам и превосходным степеням.

– И у нас были великолепные учителя! – мне тоже захотелось заговорить «по-бакински». – Я вот стал доктором физико-математических наук, профессором. Многие мои одноклассники – прекрасные инженеры, лауреаты престижных премий, а один из них – поэт, переводчик, сценарист и продюсер. Снял пятисерийный документальный фильм о Гейдаре Алиеве!

– Да, в нашей школе всегда были и есть самые лучшие учителя, – подытожил он, и друзья его согласно закивали. – Недаром ее заканчивал президент! – и указал на прикрепленную к стене холла мраморную доску, на которой высечены слова благодарности Ильхама Алиева нашей с ним 6-й.

Зазвенел звонок, они извинились, что не смогут устроить нам экскурсию, и ушли.

И тут только я сообразил, что эти пареньки, – по всей видимости, азербайджанцы, – свободно говорили со мною по-русски (а могли бы, уверен, и на английском), но разве обучение в школе не ведется теперь на