Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

Итак, все, даже громогласный Эминчик, были неестественно тихи – и от этого тягостно мне стало, хотя знал, что через два месяца будет защита, что все, содержащееся в слове «будет», сложится светлым и прекрасным.

И тут Инна, Сашина жена, о которой много до этого слышал, какая она умница и красавица, но видел ее в первый раз, спросила (только сейчас понимаю, как наполнена символами моя жизнь, – одна Инна своею болтовней навсегда «привезла» меня в Воронеж, другая Инна своим одним-единственным вопросом навсегда «проводила» из Баку):

– Марик, а чего такого нет в Воронеже, что есть в Баку?

– Чувственности, – ответил, не задумываясь.

И сам не понял, что сказал, однако пустился в пояснения:

– Не чувств, люди там такие же, как здесь, и чувствуют так же, только жестикулируют меньше и кричат тише. Именно чувственности нет, этого наслаждения моментом и уверенности, что следующим моментом можно будет наслаждаться еще больше. Воронеж не бесчувственный, а «без-чувственностный». Не бесплотный, но не живущий плотским; он пользуется вещами, но не увлечен вещественным.

Не уверен, что говорил так складно, во всяком случае, смотрели на меня недоверчиво. И тогда попытался спрятаться за поэзию:

– Ничего подобного такому:

И, склонясь в дыму кальяна

На цветной диван,

У жемчужного фонтана

Дремлет Тегеран… –

про Воронеж никто не напишет. Воронеж никогда не дремлет – он восстанавливает силы или отсыпается, он отключается или забывается.

Хорошо мы когда-то были выдрессированы Ларисой Васильевной, с шестого класса учившей нас знать и понимать русскую литературу! Особенно Толстого и Лескова – а от них, по прямому родству гениальностей, Куприна. Особенно Грибоедова, с дразнящей загадкой его «Горя от ума». Особенно Лермонтова, которого она ценила выше Пушкина.

И вспомнившейся мне строфой из «Спора» будто бы был дан сигнал, и мы повторили, как на фронтальном опросе, вовсе не маленькое стихотворение, которым, как и многим другим, Лариса Васильевна нагружала нас сверх программы и вне программы. Хорошо она нас воспитала! Интонируя по всем правилам декламации, получая истинное удовольствие от дивных строк, мы произносили, подхватывая друг за другом:

…Вот у ног Ерусалима,

Богом сожжена,

Безглагольна, недвижима

Мертвая страна;

Дальше, вечно чуждый тени,

Лижет желтый Нил

Раскаленные ступени

Царственных могил.

Бедуин забыл наезды

Для цветных шатров

И поет, считая звезды,

Про дела отцов.

Все, что здесь доступно оку,

Спит, покой ценя…

Нет! не дряхлому Востоку

Покорить меня!

…Но недаром из всего Лермонтова возник именно «Спор».

– Стало быть, переезжаешь на энергичный, работящий Север? – спросил Саша как-то чересчур расслабленно, с какой-то нарочитой долей «восточной дряхлости», в чем можно было бы, ежели постараться, усмотреть вызов.

А ответ мой ему мог быть прост; мол, и Баку далеко не ленив и совсем не похож ни на Тбилиси, в котором сонный грузин расплескивает вино на узорные шальвары, ни на Тегеран, хотя побольше жемчужных фонтанов и нашему родному городу иметь не помешало бы; мол, и Воронеж хоть и работящ, но уже чувствуется в нем усталость от продуктового дефицита, от оборонки, которой напичкан, от порожденной оборонкой угрюмой настороженности «конторы», парткомов, месткомов, лютующих первых отделов – например, мне в мирном «строяке» получить разрешение на печатание автореферата диссертации по самой что ни на есть чистейшей математике стоило двух недель проверок, перепроверок и пере-перепроверок, – и, наверное, завязался бы обычный наш с Сашей спор, в которых остроумия бывало куда больше, нежели ума.

…Сейчас, во время редких встреч в Москве и в сравнительно частых разговорах, когда он звонит из Лос-Анджелеса, мы с ним абсолютно понимаем друг друга, с полуслова соглашаемся друг с другом, потому что нет, как ныне выяснилось, ничего, к чему относимся по-разному, – но до того, как разъехаться по разным странам, схлестывались по любому поводу. Однако же в тот отвальный вечер мне спорить не хотелось, и Саша не очень рвался в бой, да и всем остальным наши словесные корриды были ни к чему. И Эминчик предложил:

– Давайте еще повспоминаем стихи!

Началось с Маяковского: «Лысый фонарь сладострастно снимает с улицы черный чулок…» («А Лиля Брик была бакинкой», – напомнил на всякий случай Шурик Тверецкий.) Продолжилось Пастернаком:

На свечку дуло из угла,

И жар соблазна

Вздымал, как ангел, два крыла

Крестообразно.

И был Арсений Тарковский:

По лестнице, как головокруженье,

Через ступень сбегала и вела

Сквозь влажную сирень в свои владенья

С той стороны зеркального стекла.

Когда настала ночь, была мне милость

Дарована, алтарные врата

Отворены, и в темноте светилась

И медленно клонилась нагота…

Разве мог не появиться Гумилев?

Как некогда в разросшихся хвощах

Ревела от сознания бессилья

Тварь скользкая, почуя на плечах

Еще не зародившиеся крылья;

Так век за веком – скоро ли, Господь? –

Под скальпелем природы и искусства,

Кричит наш дух, изнемогает плоть,

Рождая орган для шестого чувства.

И разве мог не забормотать, будто бы перебирая четки, его пьяный дервиш?

Я бродяга и трущобник, непутевый человек,

Всё, чему я научился, всё забыл теперь навек,

Ради розовой усмешки и напева одного:

Мир лишь луч от лика друга, все иное тень его!

И как могла потом, будто бы в миллионноградусном звездном горении, не возникнуть Цветаева?

В час, когда мой милый брат

Миновал последний вяз

(Взмахов, выстроенных в ряд),

Были слезы – больше глаз.

В час, когда мой милый друг

Огибал последний мыс

(Вздохов мысленных: вернись!),

Были взмахи – больше рук.

Многие великие возникали, не помню уже, кто из нас что читал, но помню, как часто приходил Пастернак, особенно остро любимый бакинским народом, но не из фронды или диссидентства, нет, просто невозможно, особенно в Баку, не любить особенно человека, который так многое умел делать лучше других! – и Лариса Васильевна приучала нас к нему то, как к целебной микстуре, чайными ложечками, то, как к возносящему вину, стаканами:

Мне снилась осень в полусвете стекол,

Друзья и ты в их шутовской гурьбе,

И, как с небес добывший крови сокол,

Спускалось сердце на руку к тебе.

И еще: