Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

в шахматы, литературу и, конечно же, в «семейную» любовь и профессию – физику. Его отец, Мехти Садыхович, тоже известный оптик, много лет был ректором университета, мать, Рахиль Ионовна, для нас – тетя Рая, – преподавала физику в одной из старейших и лучших школ Баку.

…На дне его рождения, когда у нас, двенадцатилетних, щенячья непоседливость уже сменилась подростковой импульсивностью, чаепитие за столом, изобильно заставленным аппетитной снедью, протекало ускоренно: хотелось перебраться в соседнюю комнату, поблистать достижениями в популярных тогда головоломках да и просто побеситься. «Сыты, сыты!», – дружным хором ответили мы на вопрос тети Раи, однако часа через полтора умственных напряжений, очень подвижных игр и просто-напросто кутерьмы меня стало мучить осознание того, что пирожок с мясом остался на моей тарелке даже не надкусанным. Будь он с любимой тушеной капустой, его бы такая грустная участь не постигла – был бы проглочен раньше прочих пирогов и тортов, но по прошествии времени, когда сладкое в желудке улеглось, отдав всю глюкозу разгоряченным мозгам, стало ясно, что капуста, прежний фаворит среди начинок, уступил место мясному фаршу, вываренному с луком, киндзой и сумахом (барбарисом). И настолько мучительно было это прозрение, что ноги сами понесли меня в гостиную, где теперь трапезничали солидные дяди и тети, родственники и друзья Эминчиковых родителей. Бутылки были, разумеется, не с лимонадом, вместо тортов стояли блюда с долмой, однако – о смущение души моей и вожделение чрева! – в центре стола высилась правильная горка, и выступавшие из поблескивающей ее поверхности носики и бочки аккуратно слепленных пирожков были похожи на сакли, прилепившиеся к скале.

– Что тебе, Марик? – приветливо спросила тетя Рая.

– Можно мне пирожок?

Клянусь чем угодно: даже сейчас, пересказывая произошедшее, не понимаю, как взрослые люди немалых размеров умудрились так быстро расхватать пирожки, однако каждый и каждая, вплоть до самого дальнего конца стола, протянули мне по одному, а самые молниеносные – так и по два. Трое даже повскакали с мест и заговорили наперебой:

– Рая, посади ребенка сюда, покорми! Голодный же!

Нет, я не был раздавлен обилием свалившихся на меня возможностей! Зная толк в восточном этикете, громко произнося: «Спасибо! Спасибо большое! Я сыт!», дошел до Мехти Садыховича, дабы взять угощение именно из рук гостеприимного хозяина… взял и удалился к приятелям, встретившим меня, честно признаюсь, завистливыми взглядами. Но недолго пришлось мне наслаждаться последствиями своего незаурядного мужества – в комнату вошли женщины: кто нес пирожные, кто те же замечательные пирожки, кто конфеты и лимонад…

А затем, на всех днях рождений ближайших последующих лет, нас, подростков, кормили дважды – но! – опять же клянусь чем угодно! – ни разу больше, вплоть до теперешних очень немалых лет, не удалось мне побывать столь же удачливым родоначальником добрых традиций!

Простите меня, тетя Рая! Представляю, как потом вас, будто нерадивую студентку, отчитывал строгий Мехти Садыхович за то, что не учли особенностей нашего пубертатного неумения долго заниматься одним и тем же – например, есть, не думая о предстоящих играх, или, напротив, играть, надолго забывая о вкусной еде.

Простите!

Как раз на съемной квартире Эминчика, недалеко от станции метро «Нариманов», мы и собрались «на отвальную» вечером того же дня, утром которого таскали в контейнер книги, узлы и нехрупкую утварь, – все остальное, громоздкое, с удивительной сноровкой снесли по узкой винтовой лестнице двое грузчиков. Недаром амбалами в Баку звали не просто физически крепких, но и сноровистых, ухватистых, настоящих киши[14] с железными икрами и не знающими радикулита спинами, кожа на которых казалась плотной и шершавой не менее, чем ткань выцветших до голубизны некогда синих спецовок.

…Вина было достаточно, а тостов, шуток, подначек и славословий явно недоставало; не было шума и бестолковости прежних наших дружеских застолий. Все были тихи: Сашина сравнительно недавно родившая жена, талантливая журналистка, молчала все время и только окидывала нас, словно бы героев будущего очерка, быстрым примечающим взглядом, а Саша либо заканчивал очередную иссякшую общую тему разговора, либо начинал следующую, грозившую иссякнуть столь же быстро. Эминчик и Шурик Тверецкий, работающие в Институте физики Академии наук Азербайджана, в паузах между темами перебрасывались то ли сведениями, то ли слухами о достижениях одних отделов и неудачах других; неожиданно объявившийся Леня Прилипко, который, как нам откуда-то стало известно, тоже уговаривал родителей, известных ботаников, переехать, но в Москву, молчал изучающе, словно бы прикидывая, что будет делать, когда «причиной» таких посиделок будет он.

Став вскоре известным биологом, долгое время проработав в Научном центре психического здоровья Академии медицинских наук, Леня в течение двадцати лет был представителем сначала Советского Союза, а потом и России во Всемирной организации здравоохранения. Я узнал об этом совсем недавно, как и о том, что его родители действительно перебрались из Баку в Москву, но отвальной не было, во всяком случае, Саша и Эльдарчик ее не помнят, – что-то, видимо, у Лени с нею не сложилось.

Мы с Эльдарчиком были вялые и уставшие: он единственный смог вырваться с работы, чтобы помочь перетаскивать вещи, и хотя нам доверили только книги, но связок было чудовищно много: отец умудрился упаковать не только всю художественную литературу, но и учебники, монографии, журналы, в которых было хоть что-то, относящееся к бурению и добыче; старые газеты, уже не просто пожелтевшие, а шафраново-желтые, с поблекшими буквами и фотографиями, и все материалы и заметки к диссертации.

– Кто будет жить в этой квартире? – спросил Эльдарчик, когда мы остановились передохнуть на площадке второго этажа, а связки держали в руках, хотя перетягивающая их бечева оставляла на подушечках пальцев глубокие рубцы, исчезающие, впрочем, как только молодым нашим кровотокам переставало что-либо мешать.

– Откуда мне знать? Завтра в домоуправлении отцу выдадут справку о том, что квартира сдана, неделю родители поживут у родственников – и все.

– Что значит – все?! – завелся он. – Ты представляешь, сколько управдом слупит с семьи, которая сюда вселится?!

– Так что, по-твоему, отец должен унижаться, просить его поделиться?

– Надо не просить, а требовать. И не Зиновию Марковичу, а тебе!

– Я не смогу. А ты бы смог?

– Нет, – честно признался Эльдарчик.

И завелся по новой:

– Ты хочешь сказать, что сдав кооперативную квартиру, отец за нее тоже ничего не взял?! Несмотря на то что без его усилий даже фундамента дома до сих пор бы не было?!

– Хочу сказать. И не говори, что взять должен был бы я, а иди сам и возьми! Сможешь?

– Нет! – И столько в его голосе было отчаяния, что я засмеялся, и понес связки дальше – вниз, на первый этаж, на улицу, к контейнеру…

А ведь сейчас я смог бы! И с управдома бы слупил, и за кооперативную квартиру взял бы не по номиналу. Это