Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

Все это обрело достойное соседство рядом с великолепными дворцами, особняками и домами, возведенными когда-то по проектам лучших архитекторов на деньги нефтепромышленников – и уже тогда, на закате СССР, сделало Баку прекрасной европейской столицей с дивным восточным колоритом.

Баку – Воронеж

И все же без одного, важного для повествования воспоминания не обойтись. Оно относится к ранней весне 1971 года, когда я приехал в Баку помочь родителям «уложиться» и отправить в Воронеж контейнер с мебелью, самой нужной утварью и одеждой – мое предчувствие сбылось: защита кандидатской диссертации была назначена на май, ректорат согласился оставить меня старшим преподавателем на кафедре высшей математики и, более того, моему отцу была предложена должность доцента кафедры экономики строительства. Для решения же квартирного вопроса на всех нас была выделена кооперативная квартира в Юго-Западном районе.

Но как же отец не хотел уезжать из Баку! Он проработал много лет в нефтяной промышленности, стал начальником отдела экономических исследований Всесоюзного института проблем бурения. Ему нравилась его работа, ему нравилось в Баку все, даже летняя жара. Он притерпелся к лишенной признаков комфорта жизни в Крепости, Ичери-шехер, однако через год была бы окончательно готова новая квартира, современная, тоже кооперативная, но не в каком-то там неизвестном ему Юго-Западном районе неведомого Воронежа, а в начале Баиловской косы, в пятистах метрах от отеля «Интурист». Они с матерью сами ее выбрали (ведь он был председателем жилищно-строительного кооператива), и из окон открывался бы вид на бухту и на Нагорный парк. По должности своей он часто бывал на стройке, с удовольствием наблюдая, как растут стены, как появляется потолок…

Нет, отец ничем и никак не похож был на Акакия Акакиевича Башмачкина, разве что любил нефтеразведку не менее пылко, чем гоголевский герой – каллиграфию. Но даже совсем разные люди одинаково по-детски ждут чуда, которое сможет наполнить их жизнь празднично новыми ощущениями: так маленький робкий чиновник ждал шинель, чтобы укрыться ею от пронизывающего до костей петербургского ветра; так заслуженный инженер, руководитель, ученый, кандидат экономических наук ждал квартиру, в ванной комнате которой в жаркие месяцы можно будет намыливаться с головы до пят и отдраивать кожу ежедневно, а не раз в неделю, в «бане на Воронцовской», расположенной от Крепости довольно далеко.

Как же отцу не хотелось уезжать из Баку! Не хотелось тратить время на преподавание, а не на исследования; не хотелось заниматься экономикой строительства, а не разведочного бурения и нефтедобычи, но я пылко убеждал мать, прекрасно понимая, как на нее действует тот аргумент, что сестра моя уже очень давно уехала в Ленинград, я все равно останусь в Воронеже, а теперь же появилась счастливая возможность жить вместе, – потом мы вместе с нею преодолевали сопротивление отца…

Теперь прошу у них прощения за тогдашнюю свою настойчивость, но при этом утешаю себя, что ведь неизвестно, каково бы им было в Баку в конце восьмидесятых – начале девяностых, когда так многие «не чуяли под собою страны». Впрочем, отец умер в 83-м…

С преподаванием у него все получилось блестяще, как получалось все, за что он брался всерьез. Он сумел влезть в глубины экономики строительства, словно алмазным буром проходя пласт за пластом, но потом был назначен новый заведующий кафедрой, на редкость бездарный и скандальный тип, и отец ушел на пенсию.

А через год умер, поскольку без работы жить не мог.

Снятся иногда лица отца и матери – такие, какими они были в тот момент, когда от дома, неоднократно проклинаемого за мрачный двор, винтовую лестницу на наш третий этаж и вечное отсутствие воды, отъехал ЗИЛ; когда таким маленьким показался в его кузове контейнер, в который поместилась вся мебель, все книги и вся тщательно обернутая бельем посуда.

Как же страшно, наверное, им было, оттого что вместе с контейнером будто бы отъезжают и годы их жизни в Баку, ни во что мягкое не обернутые.

Как судьба бывает несправедлива! Когда отец руководил трестом «Кобыстаннефтеразведка», бурилось много скважин в дополнение к тем, что уже в начале века были сделаны изыскателями братьев Нобель, – однако «киношно-убедительный» фонтан так ни разу и не забил, хотя опытные разведчики нутром чуяли, что вот-вот это произойдет, не может не произойти. Впрочем, геологи давали осторожные и противоречивые оценки мощности пласта, а Нефтяные Камни, о начале разведки на которых было принято решение на том самом совещании «в поле», точнее «на скалах», в котором участвовал и отец, в 1960 году посетил Хрущев. Был так впечатлен, что со свойственной ему самоуверенностью возгласил, что Азербайджан должен сосредоточить здесь все усилия, причем местоимение «все» было выделено особенно командирским тоном. Тогдашний подхалимский ЦК компартии республики надавил на руководителя «Азнефти», тот посокрушался, что Министерство нефтяной промышленности СССР фактически недееспособно, а Байбаков, единственный, кто решился бы растолковать малообразованному лидеру, как вредно сосредоточивать на одном направлении не сбалансированный, а избыточный объем усилий, пребывает в опале… Посокрушался, – однако подчинился. Финансирование разведки существенно урезали, несколько трестов, в том числе и отцовский, расформировали.

А сравнительно недавно я узнал, что на юго-западе Кобыстана Государственная нефтяная компания Азербайджана совместно с «Юнион Тексас Петролеум» вовсю добывает углеводороды (подтвержденные запасы нефти 20 миллионов тонн, газа – 12 миллиардов кубометров). Порадовался за родную республику, вспомнил на пределе работавшего отца и подумал: «Как все же судьба иногда бывает несправедлива!»

Я тоже смотрел тогда вслед ЗИЛу, но по-другому: впереди была защита, а потом решение еще более интересных и сложных задач; впереди были короткие рассказы, эстрадные и кавээновские миниатюры, потом пьесы и сценарии, были смены профессий и сфер интересов, – в общем, много чего еще было впереди – и просить прощения за тогдашнюю свою настойчивость у давно уже ушедших родителей можно только мысленно.

Эминчик Алиев, физик, специалист по нелинейной оптике, будущий разработчик сверхзорких приборов ночного видения, за которые получил Государственную премию Азербайджана, перерос всех нас, своих одноклассников, на полголовы, и если мы были голосистые, то он вполне мог сойти за громогласного. Его темперамент был настолько заразителен, что в первой сборной команде КВН «Парни из Баку» ему поручались самые «заводящие» и нагнетающие темп реплики – так что он до сих пор стоит у меня перед глазами, когда очередная «южная» команда, – из Чечни ли, из Дагестана или Грузии, – выплескивает в эфир ту энергию и напористость, что ассоциируется у нас с кавказским мужским танцем. При этом Эминчик, когда не «трубил» своим звучным баритоном, был погружен не в героику Бетховена и Вагнера, совершенно, казалось бы, ему соответствующую, а в джазовые импровизации и светлую печаль моцартовских и рахманиновских адажио… А еще