Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

Он прекрасен без прикрас.

Это цвет любимых глаз.

Это взгляд бездонный твой,

Напоенный синевой.

‹…›

Это синий негустой

Иней над моей плитой.

Это сизый зимний дым

Мглы над именем моим.

Но, может быть, надо сказать, что это уже был не один Пастернак, а вместе с Бараташвили? Наверное, так, но только точнее всего – шепот Божий это был, и неважно, на каком языке он звучал.

И все, что вспоминали они, все, что вспоминал я, было о том, о чем только и стоит писать стихи – о жизни и любви; наполнено тем, ради чего только и стоит их читать, – упоением жизнью и любовью. Упоением, которое и есть чувственность; упоением, которое вспыхивает в Баку, как высушенный жарою порох – ярко, бездымно и бездумно.

Но точку в этом согласном споре гениев, в споре, «дыханием почвы и судьбы» очищенном от мелочно людского, поставил все же Пушкин. Саша заставил нас разлить оставшееся вино, поднялся и произнес:

Наставникам, хранившим юность нашу,

Всем честию, и мертвым и живым,

К устам подъяв признательную чашу,

Не помня зла, за благо воздадим[15].

Мы тоже встали, даже Инна, учившаяся не в нашей, не в 6-й, лучшей в мире школе, – и выпили. До дна.

И не случалось в моей жизни глотков добрее, ибо не было мне никакого зла от моих учителей, а только благо было мне от них.

Однако не унималось все же ощущение, будто что-то самое важное именно для этого, уже совсем близкого к ночи вечера, мы не вспомнили.

Поезд к платформе станции «Нариманов» подошел минут через семь, и все это время я любовался чудесным интерьером и, главное, мозаикой – очень мне было приятно вспоминать, что делалась она для этой и других бакинских станций в Ленинграде, в мастерской, художественным руководителем которой работает муж сестры и, стало быть, наша семья к созданию этакой красоты причастна.

…Туннель осветился, подходил поезд, гул нарастал, но каким-то чудом я сумел услышать шепот Инны, приникшей к Саше так, будто ее бросил к нему загулявший по вестибюлю вихрь: «Мечтаешь уединиться?» Он едва заметным наклоном головы подтвердил, что да, мечтает, и я подумал, что ни на сцене, ни на экране не увижу такого вырвавшегося вдруг наружу всплеска чувственности!

Однако все еще не унималось ощущение, что какие-то самые важные для нас в этот вечер строки из Пастернака мы не вспомнили.

А вспомнил я их, когда Инна и Саша ушли и поезд увлек меня к станции «Бакы Совети», ныне «Ичери-шехер», то есть, «Внутренний город», то есть, Крепость, в которой была наша, теперь уже бывшая наша, квартира – лишенная комфорта, продуваемая зимой сердитыми ветрами с Каспия, но из окон которой, делая уроки, изучая математику, получая первые, совсем слабенькие, результаты, читая книги, впитывая самиздатовские сборники стихов Бориса Пастернака, я видел бухту. Всю. С островом Нарген, – и безлунными, беззвездными ночами свет его маяка зримо упирался в темь горизонта.

Глядя в спины быстро уходивших Саши и Инны, я вспомнил наконец:

Для этого весною ранней

Со мною сходятся друзья,

И наши вечера – прощанья,

Пирушки наши – завещанья,

Чтоб тайная струя страданья

Согрела холод бытия.

…Инна, жена Саши, умерла от зло вцепившейся в нее онкологии несправедливо скоро, в 1980-м, и муж увенчал память о ней дивным венком сонетов.

Леня, Леонид Леонидович Прилипко, тяжело болея, умер в Женеве, где находится штаб-квартира ВОЗ, в 2007 году; Эминчик, Эмин Мехтиевич Алиев, скоропостижно скончался в Баку, в 2012-м; Шурик, Александр Петрович Тверецкий – там же, в 2014-м.

Нас, читавших стихи ранней весной 1971 года в хрущевке у станции метро «Нариманов», осталось трое: Саша, Эльдарчик и я.

А летом 2005-го случилось двойное несчастье здесь, в Воронеже: с интервалом всего в один месяц не стало двух моих лучших «внебакинских» друзей, собеседников и соавторов: Изи, Исаака Борисовича Руссмана, замечательного глубокого ученого, пробудившего во мне интерес к математическим моделям в экономике и с которым мы собирались еще так много всякого понапридумывать, и Вовки, Владимира Исаевича Лещинского, профессора педагогики и поэта, с которым так хорошо работалось над пьесами и сценариями.

Как же мне не хватает вас, ушедшие друзья мои!

Холод бытия… Но были ли у меня те тайные струи страданья, что его согревали? Ведь не припомню ни мучительных разочарований, ни смертельных обид; потерь, вконец обрушивших, выжегших жизнь, не припомню. Все как у многих или даже у всех: уход родителей, потери друзей, утрата страны и связанные с этим внешние и внутренние ломки…

Все как у многих или даже у всех.

Перебирая прожитые в Воронеже пятьдесят лет, убеждаюсь: всегда, когда что-то затевал, приходил успех более или менее явный. Первый же написанный мною в соавторстве с Григорием Розенбергом короткий рассказ[16] был напечатан на легендарной 16-й полосе «Литературной газеты», а ведь многие поныне популярные авторы-юмористы добивались этой чести годами. В течение пяти лет, пока нам не осточертели маски смехачей, публикации такие повторялись ошеломляюще часто, а еще печатали в «Юности», «Крокодиле», зарубежных изданиях; еще был знаменитый телевизионный «Кабачок 13 стульев», многократно бывало радио… В союзе с Владимиром Лещинским начал писать пьесы – и здесь все получалось; переключился с канонической математики на ее приложения к экономическим и финансовым моделям – выходили отличные, без ложной скромности, работы в соавторстве с Исааком Борисовичем Руссманом…

И пусть даже скажут, что основное мое достоинство – это умение находить ярких друзей, соавторов и партнеров, однако если б сам был тускл и не даровит, то им, талантливым, был бы не интересен и не нужен.

Восклицание, ко мне обращенное: «Как вы разносторонни!», давно уже не щекочет нервы; в очередной раз берясь за новое дело, не сомневаюсь, что вскоре услышу: «Как вам везет, опять все получилось!»

Так за этим ли погнался, уезжая из Баку, и толкало ли меня желание полнее, без остатка, состояться, реализоваться, самоутвердиться?

Именно ли это гложет, тащит, влечет по сей день, по сию минуту? оттого ли пятьдесят лет с донкихотской неуемностью метался и мечусь от профессии к профессии, от одной сферы интересов – к другой, от одной, казавшейся авантюрной затеи – к другой, еще более сумасшедшей?

Зачем, не успев остыть от работы над одним романом, берусь за воплощение замысла следующего – и не просто берусь, а бросаюсь, как в последнюю атаку? Зачем попутно консультирую бизнес, менторствую в стартапах, несусь читать лекции по экономике, по истории технологических укладов, по истории религии, литературы, математики; лекции о