Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

их родном языке? Выяснилось, однако, что в отличие от тех «неонезависимых» государств, в которых все не сугубо национальное объявлено враждебным, несколько престижных бакинских школ остались русскими, а в некоторых из них, – в моей, в частности, – появились классы для детей, желающих обучаться на азербайджанском. А еще выяснилось, что в Азербайджане сформирована система образования, ничего общего не имеющая с повальной стандартизацией и унылой однотипностью; что 6-я школа-лицей включена в программу International Baccalaureate[19], и лучшие ее выпускники, имея дипломы международного образца, получают возможность поступления в ведущие университеты мира, минуя какие-либо промежуточные ступени.

Как это славно, когда страна не бьется в тисках комплексов, беспрестанно толкуя о своем величии, но при этом неизбежно впадая в затхлый провинциализм, а чутко улавливает современные тенденции и, не теряя самобытности и чувства собственного достоинства, следует лучшим из них, не отставая, а кое в чем и опережая!

Через соседствующий со школой сквер, – в нем когда-то высилась статуя Сталина, у подножия которой «ставилась» придуманная мною история: «Большевичка Нина отвлекает внимание царского жандарма»[20], – поднялись до Дворца президента. В нем тоже что-то изменилось с тех времен, когда это здание было одной из, как сейчас бы сказали, реперных точек города, означенной в сознании горожан привычной аббревиатурой «ЦК» («Пройдешь чуть левее ЦК…»). Что-то трудноуловимое изменилось, но только, глядя на него, не сомневаешься: республика управляется отсюда, при всем уважении к Милли Меджлису, здание которого расположено выше, в Нагорной части, и Кабинету министров, находящемуся в Доме правительства, построенном еще в 1952-м и так памятном мне по траурным мартовским митингам[21], на которые меня, без ведома родителей, домработница волокла, как на всенародное прощание со светом, миром и жизнью.

ЦК и раньше внушал почтение, но все же ощущалось, что здесь только «вспомогательный» мозг, а главный, командующий – в Москве. Теперь же ничего подобного не ощущается, а, напротив, этот центр принятия решений, вне зависимости от их общемировой значимости, как-то естественно ставится сознанием в один ряд с Кремлем, Елисейскими Полями, невзрачным зданием на Даунинг-стрит, Белым домом…

Скептически отношусь к словам «независимость» и «суверенность» – на самом-то деле все от всех зависимы и все со всеми вассальны. Гораздо точнее – самостоятельность, «само-стояние»: никакие подпорки и поддержки не нужны, чувство равновесия – при том что нити и веревки взаимосвязанностей тянут в разные стороны – не утеряно; координация движений – при том что самомалейшее движение вызывает контрдвижения – идеальна.

«Сам стою и другим стоять не мешаю!» – вот что читается в облике Дворца президента, чуть ниже которого – море, выше которого – небо и почти вровень с которым – филармония.

Да, филармония – почти вровень, словно утверждая, что наша жизнь и работа ценны лишь постольку, поскольку развивают и обогащают то, что зовется культурными кодами.

Равноценными кодами – вне зависимости от того, запечатлели ли они музыку Кара Караева, посвященную безрассудному и прекрасному рыцарству идальго Дон Кихота, или новое дивное цветение персидской поэзии на плодородной почве азербайджанского языка; сделали ли они достоянием человечества тончайшие приемы ковроткачества или высокие технологии переработки нефти, орнаменты на стенах старинных зданий или игру света и цвета на бесчисленных этажах современных небоскребов.

У филармонии заканчивается знаменитый Губернаторский сад, начинающийся ста метрами ниже, у Крепостных ворот и площади Азнефти, – потрясающе ухоженный многотеррасный сквер с вековыми деревьями, свежими газонами и клумбами. Скамейки из прихотливо переплетенных металлических полосок совсем недавно были умыты из шланга, те из них, что попали под лучи припекающего солнца, уже высохли, но нас манила стоявшая в прохладной тени, еще совсем мокрая. Начали искать какие-нибудь пакеты, чтобы усесться на них, как вдруг нас окликнула хлопотавшая над клумбой садовница. На лице ее были видны только глаза, черный платок укутывал все остальное – то ли в соответствии со строгостями ислама, то ли защищая от пыли и грязи. Она сказала что-то, сделала жест, который, в принципе, можно было трактовать как «Стойте здесь!», и заспешила куда-то в глубь сквера.

– Ты понял, что она хотела? – спросила жена.

– Кажется, попросила подождать, – неуверенно предположил я.

…Женщина вернулась почти бегом, минут через пять, неся большой кусок цветной ткани, даже на глаз чистой и мягкой, – и насухо вытерла ею скамейку. Это, конечно же, не входило в ее обязанности, иначе держала бы тряпку при себе, да и не выглядел этот кусок ткани тряпкой, скорее лежавшим в подсобке подобием скатерти, на котором во время недолгого обеденного перерыва раскладывалась снедь.

– Отур, ха’иш едирик![22] – сказала женщина.

– Чох сагол, баджим![23] – поблагодарил я.

Она улыбнулась в ответ.

«Удивительно все-таки умеют улыбаться черные глаза, когда лицо прикрыто черным же платком, – думал я в полудреме. – Наверное, все-таки для защиты от пыли и грязи прикрыто…»

Хотя, если честно, невдомек было мне, полудремлющему: откуда могут взяться пыль и грязь в месте, где властвуют свежая зелень и необыкновенно чистый воздух, наполняющий легкие, казалось, без малейшего их для то усилия?

Ближе к вечеру мы поднялись на фуникулере к аллее Героев и решили пройти от нее к кладбищу, где похоронены выдающиеся сыны Азербайджана. Полицейский не так хорошо владел русским, чтобы понять слова «пантеон», «почетное захоронение», но лишь только я произнес «Муслим Магомаев», как он тут же ответил, показав направо: «Метров двести».

Увы, то, что его молодыми, здоровыми ногами воспринимается как двести, оказалось больше по крайней мере раза в полтора-два и, засомневавшись, мы остановили обогнавшую нас женщину лет пятидесяти вопросом, правильно ли идем.

– Да, – ответила она, – совершенно правильно. Но, чтобы вы не волновались, я вас провожу.

Приноровившись к нашей (в основном к моей) скорости, женщина спросила по дороге, из Москвы ли мы и на сколько дней приехали. Узнав, что из Воронежа и всего на пять, откликнулась слегка для нас неожиданно:

– Стыдно мне. Вы так издалека приехали, – боюсь, она не очень представляла, где находится Воронеж, – и выбрали время, чтобы навестить могилу Муслима, а я живу близко отсюда, и со дня его похорон ни разу не была.

…Но нас ждало разочарование, хотя можно было бы догадаться заранее, что в восемь вечера и ворота, и калитка окажутся закрыты. Я утешал жену, что завтра мы приедем непременно, но только утром, чтобы наверняка; я убеждал женщину, расстроенную еще больше, что найдем вход, конечно же, и самостоятельно. Наконец распрощались и разошлись в разные стороны. Прошли метров сто, как вдруг услышали задыхающееся:

– Подождите! Постойте! Можно пройти!

Она бежала к нам в туфлях на довольно высоких каблуках – и нелегко ей было, однако думаю, пробежала бы и втрое больше, если бы пришлось. Выяснилось, что закрытые ворота и калитка – боковые и потому закрыты они