Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

раскачиваться из стороны в сторону, – и вот остров Нарген, уже не занавешенный дымкой, заулыбался мне, как высунувшийся из воды дельфин, и вот по бухте, вдруг откликнувшейся на дуновения моряны, побежали гребешки волн, всплескивая о берег, как неуверенные хлопки аплодисментов.

Да и то сказать, такому «кружению в вальсе» могли бы, если б умели, уверенно аплодировать лишь слоны в посудных лавках… Ну и пусть! – зато, когда я замурлыкал: «Шарманка-шарлатанка, как сладко ты поешь!..», то своим иногда подрагивающим, однако никогда не сламывающимся тенорком мне подпел сам Булат Шалвович, до того, небось, и не подозревавший, что и он – бакинец.

…Прошло немного, в общем-то, времени, как вернулся в Воронеж – даже бутылка коньяка Gold Baku не успела еще опустеть до дна. Однако и за этот краткий срок многое случилось и в стране, и на предприятиях, которым помогаю – но стоим пока, не упали и даже улыбаемся, хотя бьют крепко, и не только под ребра.

И лично у меня кое-что случилось – дописал, например, вот эту, допустим, повесть.

А через две недели, 15 сентября, когда в Баку начнется очередной учебный год, засяду за роман.

Тоже очередной.

Хватило б только пота!

Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках

Роман посвящен светлой памяти Нины Валентиновны Шаталиной, так жадно читавшей отдельные главы, так мечтавшей узнать, чем закончится. Но я опоздал буквально на несколько дней.

Пролог

Вполне возможно, что 25 августа 2044 года в Париже все же будут отмечать столетие его освобождения от нацистов; возможно, что Европа в очередной раз благословит то мирное течение времени, в котором тиканье часов знаменует не приближение к смерти, но лишь отдаление от рождения. И тогда кто-нибудь непременно вспомнит и о том, что среди самых передовых, вошедших в город частей американской армии был полк, в котором служил сержант военной контрразведки Джером Дэвид Сэлинджер.

А всего через два дня, 27 августа 2044 года, случится вот что: в отделении банка Lombard Odier, расположенном в курортном швейцарском городке Веве, соберутся несколько журналистов, специалист по авторскому праву и нотариус, который спустится ненадолго в подземное хранилище и вернется с пакетом, пролежавшим в банковской ячейке тридцать пять лет.

Он-то и засвидетельствует с приличествующей церемониальностью, что этот пакет есть рукопись последнего романа Сэлинджера.

Когда после публикации в 1965 году рассказа «Хэпворт, 16, 1924» самый к тому времени известный англоязычный писатель XX столетия Джером Дэвид Сэлинджер, – Джей Ди, как называли его когда-то однополчане и самые близкие друзья, – распрощался с вечно бурлящим Нью-Йорком и уехал в какую-то глухомань, мир поначалу предвкушал появление новых шедевров, теперь уже выстраданных в тиши. Но Джей Ди увлекался дзеном, йогой, макробиотикой, дианетикой, гомеопатией, уринотерапией, от которой чудом не отправился на тот свет; Джей Ди старел, менял философские пристрастия, жен – и… молчал.

Молчал все сорок пять лет до самой смерти в январе 2010-го, но каждое следующее поколение бунтующих молодых все равно считало его своим гуру, своим временно «удалившимся в пещеры» Заратустрой, который вот-вот заговорит.

И даже сейчас, когда пишутся эти строки, его почитатели все еще не теряют надежды на появление пусть не отшлифованных текстов, так черновиков; пусть не черновиков, так хотя бы набросков.

Но ничего.

Пока ничего, однако если новость о том, что за три с лишним года до смерти великий и загадочный Джей Ди все же взялся за роман и успел его завершить, распространится повсеместно, то комментарии, посты и репосты будут трескучи, как праздничные фейерверки, – и прилив интереса испытают даже те, кто считает художественную прозу всего лишь основой для сценариев десятков тысяч телесериалов.

Что ж, они будут за этот интерес вознаграждены хотя бы странным для Сэлинджера выбором героев: не просто ни одного из прежних, столь им любимых, но вообще ни одного американца! Более того, и действие происходит не в американском городе, городке или кампусе, а в нарядных курортных местах Швейцарии и в уголках загадочной России.

И еще будут раззадорены тем, что в фабулу романа вплетены события, кажущиеся совершенно невероятными, хотя люди, в них участвующие, вполне реальны, – во всяком случае, Джей Ди на этой их «непридуманности» настаивает, повествуя, как с ними встречался и разговаривал.

Разговаривал? – этот молчун? Встречался? – этот затворник? Где?! Когда?!

И наконец, самое удивительное: они, то ли собеседники, то ли некие образы, увиденные писателем во снах или в часы медитаций, окажутся связаны с его дальней родственницей, имя которой встретится в посвящении:

Леа…

Леа…

Леа…

Зову тебя каждым словом, написанным карандашом на дешевой бумаге, – эту последнюю свою вещь я пишу, как встарь, карандашом на дешевой бумаге; зову, уверенный, что там, где мы встретимся скоро и уже навсегда, буду повторять на все лады, синкопами или протяжно: «Только вспомнив о тебе, я достиг!»

Ведь и вправду достиг, Леа!

Твой Джерри

Новелла первая. Леа

На Австрию неудержимо надвигался аншлюс[26], и жениху Леа не потребовалось много времени и слов, чтобы убедить обе семьи в необходимости бежать, захватив самое дорогое из того, что можно унести на себе. Спорили лишь об одном: куда? Во Францию, в которой столь многие восхищались нюрнбергскими законами?[27] В Англию, члены кабинета которой поощряли аппетиты фюрера и уж точно не протестовали против преследований евреев? В Америку, охотно торговавшую с нацистами и ужесточавшую иммиграционное законодательство? В призрачно далекую Латинскую Америку?

– На восток, – сказала Леа.

– Там свирепствуют арабы, – пояснили ей.

– Нет, не на Ближний Восток, а поближе к России.

– Как ты наивна, любовь моя, – вздохнул жених. – В Польше нас ненавидят, разве не об этом пишет твой двоюродный дядя из города… никак не могу запомнить его название.

– Зато оттуда можно перебраться в Россию, – упорствовала Леа.

– В Сибирь?! – испугалась мать.

– Может быть, – подтвердила дочь, словно бы обретшая дух мистического проникновения в будущее. – «Сибирь» – красивое слово, не хуже названий тех стран, о которых вы говорите, благоговея.

– Ты стала непозволительно дерзка! – прикрикнул отец. – Что с тобой?! Разве так я тебя воспитывал? Ступай к себе, не мешай разговору умных людей.

И она ушла. К себе.

А утром – одна – из дома.

На столе осталась прощальная записка; а телеграмма, посланная через день из Вильно, в последний раз позвала родных встретиться как можно скорее в этом не худшем из мест нашего мира. В ответ ее прокляли и вскоре сгинули, так и не успев решить, куда бежать.

Леа как-то очень трезво поняла, что ничего, даже отдаленно напоминающего те предрассветные минуты, когда в комнате приехавшего погостить из Америки Джерри Сэлинджера она,