Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

Стас. Так написали ли вы после 1965 года что-нибудь достойное? Толстой вот, отрекшись от своих литературных трудов, тридцать лет пытался сделать человечество лучше, а когда умер, вдруг выяснилось, что в эти же годы, стесняясь самого себя, почти подпольно, создавал гениального «Хаджи-Мурата».

Вы следуете его примеру? – так хочется спросить об этом, но не спрошу, буду молчать, потому что и вы молчите, хотя смотрите на меня так, будто узнаете что-то давно забытое.

Что ж, бабушка Леа сказала мне как-то раз: «Вы обязательно когда-нибудь встретитесь, и он сразу же вспомнит обо мне! У тебя – мои глаза».

Кажется, именно ей вы посвятили рассказ «Знакомая девчонка». Совсем недавно довелось его прочитать – и сразу подумал, что это о ней… До обидного короткий рассказ, не чета фундаментальным из серии о Глассах, прославившей вас.

У братьев и сестер Гласс глаза были, согласно вашим текстам, ярко-янтарного цвета, присущего крепкому бульону. Правда, не уточнено, какому именно бульону, из какой живности, точнее бывшей живности, однако, скорее всего, – Подлинно Куриному Бульону, в котором сварена тушка недавно еще полной жизни красавицы, откормленной при дворце его высочества герцога Бульонского. Однако хочется верить, что, описывая выдуманных вами братьев и сестер Гласс, вы все же вспоминали иногда глаза моей невыдуманной бабушки Леа. В этом была бы высшая справедливость, потому что она о вас не только не забывала, но мысленно, подобно художнику-мультипликатору, раскладывала воспоминание о любом вашем движении или гримасе на сотни и тысячи отдельных рисунков.

Она десятки раз пересказывала, – нет, она десятки раз «показывала» мне грустный и сентиментальный мультфильм о вашей краткой случайной встрече и закономерной вечной разлуке.

Этот мультфильм, созданный ею для себя, автора, и для меня, единственного зрителя, назывался «Джерри» – во времена, когда в СССР вами начали зачитываться, никто еще не знал, что ближайшие друзья, те, что на всю жизнь, зовут вас Джей Ди…

Кстати, а почему вы тогда, в Вене, назвались Джерри? Зачем было, ничего не зная о «девчонке», так решительно исключать ее из числа тех, кто на всю жизнь?

Многочасовые любования вашими текстами и фотографиями сделали вас для меня кем-то вроде дедушки. Даже, предположительно, любящего дедушки, поэтому буду обращаться к вам на «ты». Сколько же вам… тебе лет? Под девяносто? Ну да, бабушка Леа родилась в 1920-м, а ты – годом раньше. Теперь – 2006-й, значит, тебе – восемьдесят семь. А она умерла в 87-м – случайна ли эта перекличка чисел?

«Готовься: когда он станет на тебя смотреть, – говорила бабушка Леа и почему-то сразу же переходила на французский, как будто то же самое, но на русском, звучало бы гораздо неприличнее, – vous commences immediatement a lui dire tout. Toutes sortes de nonsens. Et ce n’est pas la betise, aussi. Je lui ai parle de mon fiance. Probablement, pur que cela ne me prend pas la et puis[30]. – И, миновав самое двусмысленное место, облегченно вздохнув, опять по-русски: – Ты уже взрослый, и я разрешаю тебе посмеяться над своей бабулей-дурой: пришла поздним вечером к нему в комнату, достала из-за лифа глухого платья несгибаемо плотную фотографию своего жениха – с таким видом достала, будто сняла надежные доспехи, а не освободилась от натиравшей грудь несуразицы в бюстгальтере, – и принялась взахлеб расхваливать этого скучного, подобранного мне отцом мужчину: какой он добрый, мягкий, физически приятный и как охотно моя кожа принимает его прикосновения…

А Джерри рент-ге-но-ско-пи-ро-вал меня своим взглядом – и молчал.

Смейся, смейся… только не над его молчанием. Поверь, оно было прекрасно. Прекраснее даже прозы, которую он пишет…»

И Сэлинджер, каким-то таинственным образом все слыша и понимая, почувствовал вдруг давно забытое ощущение – будто память его начала вбирать в себя из рассказа Стаса все то, что пригодится для будущего текста.

Новелла вторая. Камчатка

Если, вглядевшись в карту, мысленно повернуть полуостров Камчатка по часовой стрелке градусов на сто двадцать, то своими очертаниями он напомнит печень; если же еще и вспомнить, почему наш внутренний орган так важен, то обнаружится не только контурная аналогия – ведь камчатские воды, термальные и минеральные, озерные и речные, теплотворны и животворящи ничуть не менее крови и желчи. Благодаря им возник ареал зелени среди серых вод Охотского и Берингова морей, выросли березовые рощи на почти голых камнях, устремились ввысь с нигде более не виданной грацией пихты и ивы. Пирамидальные, высотою метров под тридцать!

Но вот то, что называют полезными ископаемыми, на Камчатке лучше бы было не извлекать, ибо в сравнении с тихой прелестью тысяч озер, с не потревоженным величием вулканов и гейзеров, с нетронутой красотой скал, фиордов и божественной Авачинской бухты – мало было пользы в их добыче. Однако тем, кто в советские годы зарабатывал раннюю и повышенную пенсию, было невдомек, что из такой земли ничего нельзя извлекать, иначе как прося у нее прощения, а потому, понукаемые громадьем планов и водкой, извлекали с удалью, сильно смахивающей на насилие.

И начали, как водится, с драгоценных металлов: золота и платины…

Потом принялись за никель и кобальт, пооблизывались на ртуть, посокрушались, что нефти практически нет, а убедительные газоконденсатные месторождения локализованы на западном шельфе. Зато взялись за уголь… В общем, созданное в 1951 году управление «Камчатгеология» работало.

Искало и находило, оценивало и подтверждало.

Вот туда-то, а точнее, в Анавгайскую геологосъемочную партию, в январе 1990-го прибыл на трехнедельную зимнюю практику Стас – к этому времени уже студент третьего курса Московского нефтехима[31], чудом не заваливший сессию, но по самый час своего прибытия в село Анавгай так и не понявший, во благо ли ему это чудо было явлено.

С августа 1987 года прошло чуть менее двух с половиной лет. Тогда, прожив неделю на родине своей, в Алдане, он 28 августа вылетел в Москву. Но в ночь на 29-е умерла бабушка Леа, и, едва успел доехать до дома и наскоро перекусить, Стас отправился вместе с матерью и дядей Мамедом обратно в Якутию, хоронить.

Год 1987-й для всей страны был из тех, что называются переломными, но Стас этот год, вспоминал как тревожно-переломный вот почему: внезапно не стало бабушки и закончилось определяемое сводом давно установленных правил школьное житье. Оно-то закончилось, но вот понимание, к чему влечет больше: к математике или к философии и литературе, так и не пришло.

Впору было подбрасывать монетку, однако спрашивать судьбу таким ненадежным способом все же не пришлось. Вмешался дядя Мамед, человек конкретный и властный: «Тот, кто рядом с нефтью и газом – всегда в выигрыше. В Губкинский пойдешь!»

Стас почтительно