Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

не успела перебраться из Воронежа к любимой внучке, в благополучную Швейцарию; то, что погибла она под колесами автомобиля, почти в беспамятстве выйдя на проезжую часть и свалившись там в жесточайшем приступе эпилепсии, – все это цепь случайностей или предопределенность?

Стас, которому Влада позвонила сразу, который прилетел на следующий день в Женеву и вместе с которым они тут же вылетели в Москву, а оттуда в Воронеж – хоронить, Стас, увлеченный астрологией, считал, что все назначено заранее и запечатлено на звездном небе.

Но все равно, считая так и не ожидая ничего хорошего, поклялся в женевском аэропорту, что ее ребенок будет и его ребенком, любимым не менее, чем математика, философия, литература, астрология и стратегии инвестирования, вместе взятые.

Не менее даже, чем она сама, Влада, к вышеперечисленному любимому добавленная.

Так, впервые за одиннадцать лет, сказал ей, что любит.

Впрочем, мы сильно сместились во времени, ведь относительно камчатских дней смерть вырастившей Владу бабушки и обещание, данное Стасом в женевском аэропорту, – далекое будущее.

В романтической камчатской дали Владе все нравилось, а перспектива слетать на вертолете в самую-самую глушь, пройти двадцать с небольшим кэмэ, а потом еще почти месяц камералить с собственноручно собранными образцами приводила ее в щенячий восторг.

Вот почему в те три дня, что пришлось ждать напарника, она не отрывалась от микроскопа, пользуясь постоянной его доступностью (не то что расписанные поминутно лабораторки в универе!), и всматривалась в добытые кем-то и когда-то образцы. В общем, тренировалась и наслаждалась – ей ли привыкать к изматывающим нагрузкам!

Вот почему и напарник виделся ей в мечтах настоящим геологом: стройным, слегка снисходительным, рыцарственным… Однако то, что в реальности он оказался вахлаком (успела все же бросить взгляд, Стасом не замеченный), да еще и наглым вахлаком, – не сильно-то и расстроило…

В конце концов, лишь только вертолет переместит их обратно в Анавгай, вычеркнет она по-медвежьи огромного жиропупа-москвича, отсутствием стройной фигуры вольно или невольно ее предавшего, из списка живущих!

Вычеркнет, ей ли привыкать вычеркивать предавших?

В первые два часа глаза упорно слипались, но в поле его зрения все равно маячила ее «пятая точка опоры», как называют это симпатичное (у женщин!) место альпинисты.

В первые два часа Стас мысленно употреблял другое, гораздо более ядреное, название этого же места, однако постепенно просыпался, разогревался, убеждался, что не сдохнет, что дойдет – и свежим воздухом надышится, и образцы соберет, и бутерброды съест, и сгущенку из банки выцедит, чайком ее из фляги запивая, – а там и вертолет… А потому ладно, пусть уж впереди, метрах в семи, виднеется прикрытая плотной курткой на синтепоне пятая точка, при каждом движении молчаливой спутницы демонстрирующая, впрочем, не точечность, а скорее приятную сферичность.

Даже и не спутницы, а «идущей впереди», целеустремленной, как пионервожатая, задумавшая доконать свой отряд трудностями сегодняшнего похода, дабы завтра «эти чертовы раздолбаи» не имели бы сил на буянство и дали ей возможность заняться, наконец, собой: простирнуть кое-что, голову помыть, ногти в порядок привести, поворковать по телефону о любви с кем-то далеким и высокодуховным, а потом заняться оной с физруком, близким и отменно мускулистым.

Игривые мысли взбодрили Стаса окончательно, и он впустил в сознание могучий хвойный лес с раскиданными там и тут огромными валунами и камнями, торчащими из земли наподобие обломков зубов ощерившегося великана… и тыльную сторону «пионервожатой» впустил – не только ее пятую точку, как прежде, а всю, от помпончика на шапочке до каблуков туристско-армейских ботинок. Что ж, впущенное оказалось вроде и ничего.

Все вроде и ничего было у этой диковатой особи, обладающей способностью гадости излагать отчетливо и громко, а что-то нейтральное проборматывать неразборчиво.

Например, в кабине вертолета, за минуту до того, как двигатель затих, сделал попытку установить хоть какие-то отношения:

– Ладно, давайте знакомиться! Я – Стас!

– Вл… – и то ли «да», то ли все еще тарахтело над головой.

Однако, скорее всего, Влада. Дурацкое имя, наверное, уменьшительное от Владиславы. В Москве такое имя приобрести практически невозможно, но в Воронеже, который, как известно, не догонишь…

Особо изощренной гадостью, почему-то, воспринималось позавчерашнее согласие особи отдаться ему лишь через двадцать пять лет – намекнула, стерва, что, сорвав все отпущенные на ее долю дурманно-ароматные цветы удовольствия, напоследок довольствуется им, сорняком, проросшим из кучи дерьма. Наверное, поэтому и на глаза ей до того нельзя будет попадаться, чтобы облаком исходящей от него вони не оскорбить тончайшее ее обоняние.

В общем, пошла бы она!

Она и шла. Успевала отбежать в сторону, сколоть кусок породы, а потом почти моментально восстанавливала дистанцию в семь метров, словно предписанную неведомым Стасу уставом. Ни разу не обернулась, но когда он пару раз тоже отходил к чему-нибудь скальному и отбивал куски плоским носком геологического молотка, то она останавливалась, словно чувствовала спиной незапланированное его отдаление. И ждала, – но стоило ему вернуться на привычную позицию ведомого, шла дальше.

Шла, все так же легко и все более восторгаясь тайгой и разнообразными видами пород, словно бы зазывающих ее к своим красотам с усердием торговцев на восточных базарах; шла, наслаждаясь неубывающим запасом сил и водой, которую отхлебывала из бутыли.

Вдруг остановилась.

– Вот эта поляна!

Еще раз сверилась по карте и компасу.

– Точно, дошли. Вертолет через час, поброжу немного. Далеко не уйду, не волнуйся.

Неожиданно для Стаса, без его просьб и намеков, собрала пышную охапку елового и соснового лапника, и он, как бы невзначай, улегся. Правда, не раскинулся по-барски, а, напротив, свернулся крендельком-калачиком, поскольку солнце почти не пригревало, и ощущение было, как внутри совсем недавно ожившей печи, куда нетерпеливый пекарь тот самый «кренделек-калачик» поместил.

Улегся, почему-то не сомневаясь, что она не ждет благодарности, заранее сама для себя решив, будто за него, беспомощного, отвечает. Уже в дремоте усмехнулся, представив явную, но почему-то приятную глупость: перед посадкой в вертолет Влада, совсем уже по-матерински, посоветует ему отойти оправиться («На горшочек сходим?» – спрашивала мать; именно «сходим», словно собиралась полноценно участвовать в процессе… однако ограничивалась тем, что с глубочайшим удовлетворением прислушивалась к журчанию струи); а в недолгое время полета умудрится несколько раз спросить, не укачивает ли, не сильно ли проголодался…

Но забудет о его существовании через пять минут после приземления в Анавгае.

…Проснулся – наверное, от холода, хотя облачен был добротно: шерстяное нижнее белье; ватные рыбацкие штаны с кожзамовскими наколенниками; куртка двухслойная, внутренняя часть на молнии, внешняя – на прочно скрепляющихся кнопочных застежках; на голове – завязанная по-пиратски косынка, а поверх нее – вязаная, толстой шерсти, шапка; на ногах – армейские ботинки для спецназа, зашнуровывающиеся до середины икры.

Солнце заходило, ветер совсем стих, сосны и ели были