Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

всегда, а метрах в ста правее есть центральные, они открыты, и дура она, что про это забыла, день на работе был сегодня тяжелый, и только когда дошла до центральных, увидела, вспомнила и поняла, какая дура.

Пошли обратно. Все было, как она сказала, а похоронен Муслим оказался рядом с дедом, композитором и дирижером, тоже Муслимом Магомаевым, – хотя наш всесоюзный любимец всю жизнь возражал, что это он – тоже.

Долго стояли. Не знаю, о чем молчали мои спутницы, а я вспоминал.

Победив на двух-трех конкурсах самодеятельности, к девятому классу я стал считаться подающим надежды чтецом-декламатором, что было приятным, но совершеннейшим пустяком в сравнении с мечтой – тайной, страстной, маниакальной – петь!

Неоднократно обновляемые пластинки с записями Шаляпина заигрывались за месяц-два, нюансы его великого пения звучали во мне денно и нощно, а когда пробовал воспроизводить их в четверть голоса, то, черт возьми, кажется, получалось! Не давались только две вещи.

В «Пророке», на музыку Римского-Корсакова, Федор Иванович сотворил неповторяемое.

«И внял я неба содроганье…» – какое страдальческое обретение в этом «вня-я-я-л», какими раскатами грома Господня рокочут согласные в «содроганье»!

Потом звучанием трубы архангела Михаила: «И горний ангелов полет…»; потом: «И гад морских подводный ход…» – и на плечи будто бы наваливается чудовищная толща воды…

Но вот словно освобождение от давящей ноши: «И дольней лозы прозябанье», – и тянешься к солнцу, как замерзшая, но отчаянно жаждущая жить лоза…

«Ладно, – думал я, – в “Пророке” Шаляпин недосягаем, придется смириться. Зато “На земл-е-е-е…” в начале куплетов Мефистофеля – достижимо. Тем паче кумир поет по-французски, а я спою с той же мощью по-русски».

И пусть долгие годы учебы, пусть труды непрерывные и неустанные, пусть самоограничение в течение всей жизни – но когда-нибудь заполню своим «На земл-е-е-е…» зал «Ла Скала», «Метрополитен-опера» или «Ковент-Гарден»!

…5 ноября 1961 года в новой моей школе № 26 состоялся вечер, посвященный очередной годовщине революции. Отчитав что-то из Маяковского, пошел было покурить – но вдруг услышал знакомые аккорды… и школу заполнил шаляпинской беспредельности голос, спевший начало куплетов Мефистофеля.

Пустился со всех ног обратно и увидел за нашим раздолбанным пианино долговязого, худющего юношу в солдатской форме. Он сам себе аккомпанировал – и в этом, не самом удобном для певца, положении умудрялся переполнять актовый зал звуками изумительной красоты, которые удваивали, удесятеряли немалое пространство – и все вокруг откликалось, как откликаются деки хорошо сработанных виолончелей, ловящие малейшую вибрацию струн.

Увы, это пел не я…

Но клянусь вам, это пел я, потому что юноша в солдатской форме заставлял «петь» вместе с собою всех, даже впервые слышащих Гуно и о Гуно.

Заставлял – своими уникальными связками, темпераментом и необыкновенным артистизмом – участвовать в этом потрясающем пении.

Голосу чуть-чуть не хватало, быть может, той едва уловимой тяжеловесности, без которой бас – не совсем все же бас… это было немного странно… но стало совсем удивительно, когда юноша, нетерпеливо отмахнувшись от аплодисментов, запел каватину Фигаро. Да с такими фиоритурами, с таким богатством интонаций, о которых мечтал, наверное, сам Россини, когда лихорадочно вписывал в нотный стан переполнявшие его звуки.

Так что все же у чудо-внука знаменитого азербайджанского композитора – бас или баритон? Все выяснилось на прослушивании, которое мне весной 1962 года устроили у некоей Сусанны Аркадьевны, дававшей когда-то уроки Муслиму. В ее кабинете висела афиша его концерта в Грозном, но тогда она еще не знала, что судьба послала ей не просто феноменально одаренного ученика, но того, чей голос и облик всего через два года станут для десятков миллионов воплощением самого понятия «Певец».

Сусанна Аркадьевна признала у меня наличие «вроде бы неплохого материала» и спросила, кто мой кумир.

– Конечно, Шаляпин! – ответил я гордо и тут же рассказал про куплеты Мефистофеля, про то, как много буду трудиться, чтобы…

– А вот Муслиму трудиться почти не надо было, – охолонила меня Сусанна Аркадьевна и любовно посмотрела на афишу, – у него был природно поставленный бас.

– Бас все-таки? А как же тогда Фигаро?!

– Сам переставил голос… Ладно, приходи в четверг. Попробуем начать…

Сам?! Безумно трудно работать с голосовым аппаратом и дыханием даже под руководством блестящего педагога. Но проделать все это самому?!

Я не пришел в четверг, решив, что не хочу быть певцом, раз между мною и Шаляпиным всегда будет Муслим Магомаев.

Конечно, фанфаронство семнадцатилетнего сопляка…

Но, с другой, гораздо более важной стороны, Муслим, сам того не ведая, преподал мне непреложную истину: не следует заниматься тем, в чем всегда будешь далек от идеала.

Разумеется, в математике, которой я занимался до 1997 года, было (и есть) множество людей гораздо талантливее меня. Они решали свои, более сложные задачи; однако же те, что решал именно я, посильные именно мне, решались почти идеально.

Разумеется, сцена бреда раненного под Бородином Андрея Болконского, купринские «Река жизни» и «Гамбринус», финальные страницы «Мастера и Маргариты», «Приглашения на казнь» или Веничкиного романа «Москва – Петушки» написаны с силой, для меня недоступной! Однако ж и здесь есть спасительное утешение: я-то пишу о других людях и других временах – и в этих, мною создаваемых, мирах пребываю ни с кем не сравниваемым демиургом.

А для поющих нет таких утешительных соображений – вокальные партии написаны неизменяемо, и тут только отпущенный певцу талант есть и критерий, и итог.

Муслим всегда был броско талантлив, блестящ, неповторим, но того первого потрясения не случалось долго, пока однажды не услышал его в дуэте с великолепной Тамарой Синявской. Он опять аккомпанировал, теперь уже за отличным концертным роялем, и опять совершил чудо: благородно сдержанное, бархатистое его пение было виолончельным сопровождением летящего голоса жены – а так вести себя в ансамбле могут только воистину великие артисты. И я еще раз сказал ему спасибо за когда-то невзначай подаренное понимание.

Все, за что Муслим брался, он пел идеально: каватину ли Фигаро, песни ли Бабаджаняна или Пахмутовой, серенаду ли Дон Кихота… Рискну предположить, что не спел, скажем, Риголетто, потому что задолго до него это идеально сделали Титта Руффо и Тито Гобби, а быть хоть бы и в малом отдалении от идеала мог позволить себе кто угодно, только не Муслим Магомаев.

Но в одной оперной партии он достиг бы, как мне кажется, совершенства: Демона в опере Рубинштейна, где фантастически красиво звучали бы и сохраненная им басовая плотность, и обретенная гибкость баритональных верхов.

И возможно, не раз напевал он жене слова Демона, обращенные тоже к избраннице, тоже к Тамаре:

Лишь только ночь своим покровом

Верхи Кавказа осенит,

Лишь только мир, волшебным словом

Завороженный, замолчит;

‹…›

Лишь только месяц золотой

Из-за горы тихонько