Урок предательства - Ляля Прах

потому что однажды уже были отогреты. И сожжены. Я из деликатности не спрашиваю размер вашей ноги, но размером прочих достоинств даже не поинтересуюсь. Вы не рисуете, хотя умеете рисовать, и много пишете, хотя писать так и не научились. Сейчас вы попытаетесь мне дерзить, поскольку не терпите правды, презирая ложь. Вы сами не знаете, чего хотите. Но знаете – кого. Я постараюсь вам помочь.

«Весьма небанально» – так я лишь подумала. Вслух уже готов был другой ответ:

– Мое пошлое красное платье идеально подходит к тону вашей речи. Мой дурной вкус в мягком переплете едва ли составит вам конкуренцию. Сегодня я надела каблук, чтобы помнить, где искать вас однажды. Меня заинтересовала длина вашего породистого носа, длину всего остального я предпочту забыть. Через сезон. Если вам повезет. Вы напишете обо мне книгу, так и не узнав моего имени. Я о вас сочиню лишь пролог.

Пульс участился, но я не подала виду. Только ладони почувствовали острия ногтей.

– Что ж, Ляля…

Откуда он знает мое имя? Я не говорила ему. Впрочем, не это главное. Он смотрел на меня. Но видел глубже. Красивые глаза. Стоп. Белки, зрачки, ресницы. Упростить, чтобы уничтожить. Это всегда работало. Почти всегда.

– Я впечатлен, хотя, конечно, не удивлен. Я никогда не удивляюсь, когда смотрю в зеркало. Вы – мое зеркало. Но побывали в чьих-то неумелых, пошлых руках. Кто-то смотрелся в вас, но в отражении находил только свое уродство. Он был слишком несовершенен в вашем совершенном мире всех его несбывшихся надежд. Так люди покупают самые дорогие телефоны, но только для того, чтобы набирать в спешке чужие номера. Брать трубку и вскоре прощаться. Вас купили. На разменную монету лживой страсти. Брали и прощались. Так и не решив – зачем же вы были нужны. Вы никогда не оттеняли, но рядом с вами другие превращались в тень. Это злит. И вас попытались убить. Поэтому вы здесь. Возвращаетесь ночным рейсом туда, где из-за разницы во времени уже не так больно. И я смотрю на вас и сквозь вас. А вижу только одну красоту. Отчего так?

Он был спокоен, даже слишком. Он расчленял меня со знанием профессионала, имеющего вкус. Я предпочла сделать вид, что его слова проходят по касательной, хотя они вспарывали до основания мою слишком чувствительную кожу.

Он перешел на «ты» без разрешения – как всегда, делал то, что хотел, не спрашивая, готова ли я. В его устах это не было фамильярностью. Это было утверждением. «Ты» означало: ты больше не посторонняя. «Ты» означало: я уже все решил за нас обоих.

– Я купил нам два билета – в Париж. На разные рейсы. Тебя встретит трансфер прямо с трапа. Я снял номер в отеле. Но мы, конечно, встретимся не там – это было бы слишком пошло для нас и для Парижа. Ты и я будем гулять по улицам и проспектам до тех пор, пока наконец не встретим друг друга. И еще. Не снимай эти браслеты, как не снимала бы венчальное кольцо.

Больше он не сказал ничего. Оставил мой билет на столике, поверх положив конверт. И ушел. Я взяла конверт, повертела в руках, достала ключ-карту. Тяжелая, матовая, с тиснением. Без названия отеля, без адреса – только номер этажа и комнаты. Никаких подсказок. Это было в его вкусе. Так запомнилась наша вторая встреча.

Чужой алтарь

Я проснулась с одной мыслью, которая никак не отпускала, словно навязчивый куплет из глупой песни.

Я хочу в Нотр-Дам.

Почему? Не знаю. Может, потому что в первый раз, в Лондоне, мы встретились в месте, где слова были не нужны. А где еще слова теряют смысл, как не в соборе, построенном для молитвы, но ставшем приютом для миллионов чужих взглядов?

Я быстро собралась, надела белое платье. И поехала. Метро, пересадка, снова метро. Я не смотрела по сторонам. Я не всматривалась в лица прохожих, пытаясь угадать, не он ли это в темных очках и надвинутой на лоб кепке. Я не ждала. Я ехала к себе. К той, которая когда-то умела наслаждаться собственной компанией в незнакомом городе и не нуждалась в чужом взгляде, чтобы чувствовать себя живой.

В соборе было людно. Суббота, пять часов вечера, начало органного концерта. Туристы щелкали фотоаппаратами, экскурсоводы шикали на свои группы, где-то плакал ребенок. Идеальное место, чтобы затеряться. Идеальное место, чтобы быть одной среди толпы.

Я выбрала скамью в боковом нефе, напротив южной розы. Села. Свет, проходя сквозь витраж, дробился на рубиновые и сапфировые пятна и падал на каменный пол у моих ног. Красиво. Слишком красиво, чтобы быть правдой. Как и все в этом городе.

Органист заиграл. Форе, кажется. Или Сезар Франк? Я не сильна в композиторах. Да и какая разница. Музыка – это не имя. Музыка – это то, что происходит с твоим телом, когда звук проникает под кожу и заставляет вибрировать что-то, о чем ты даже не подозревал.

Я закрыла глаза. И перестала думать.

Вибрация шла откуда-то снизу, от каменных плит пола. Она поднималась по позвоночнику, расходилась по ребрам, отдавалась в ключицах. Мне казалось, что я сама становлюсь частью этого гигантского инструмента – одной из его труб, через которую проходит не воздух, а само время. Смешно. Пафосно. Но в тот момент мне было плевать.

Я не думала о нем. Правда, не думала.

Я думала о том, как давно я не позволяла себе просто быть. Не анализировать, не просчитывать ходы, не ждать удара или поцелуя. Просто сидеть и резонировать с чем-то большим, чем моя маленькая запутанная жизнь.

Музыка резко оборвалась. Тишина. Всего секунда. Но в Нотр-Даме, с его чудовищной акустикой, эта секунда звучала как вечность. Как вздох каменного гиганта перед тем, как снова замереть на столетия.

И в этой тишине я услышала его.

Нет, не ушами. Не слова. Скорее… присутствие. Как будто воздух за моей спиной стал плотнее. Как будто кто-то настроил объектив и поймал меня в фокус.

Я не обернулась.

Я сидела и смотрела на розу. На эти рубиновые и сапфировые пятна на полу. И улыбалась. Краем губ. Чуть заметно.

Он здесь. Где-то сзади. Смотрит. Ждет. Думает, что контролирует ситуацию. Что я – его мишень, а он – стрелок.

Глупый, глупый мальчик.

Я не твоя мишень. Я – этот собор. Я – эта роза. Я – эта тишина после музыки. Попробуй попасть в меня. Попробуй понять меня. Попробуй стать мной, не перестав быть собой.

Я не ждала его. Я жила свою жизнь. В этом городе, в этом храме, в эту минуту.

А он… он мог смотреть. Мог подойти. Мог уйти.

Мне было все равно.

Почти.

Ровно настолько, чтобы не обернуться. Ровно настолько, чтобы улыбнуться. Ровно