Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

дурочка, не смыслит в этом ни черта, но нам от этого только лучше. Ей знать ничего не надо. Поняла? Я пока закручиваю ей мозги, она вообще-то — ништяк и на свободе сошла бы. Здесь, сама понимаешь, дело другое — ломается девчонка, да идейная она еще ко всему. Учительница моя. С понтом учусь я, ну а на самом деле охмуряю ее. Врать не буду, пока толку мало. Ты меня знаешь, отказа у баб не было ни разу, но тут проволока — не перепрыгнешь. А я с такими идейными не связывался, так что может и не пройти. Короче, приезжай. Ты у меня аферистка старая, вдвоем быстрее обломаем. Готовь все, не скупись. Оплатится по-царски. Чуешь, старуха? А от нее, если не смогу обработать, на худой конец нужно какое-нибудь письмецо мне. В случае чего начнет потом рыпаться — она в моих руках. Это уж обязательно. Расшибись, но добейся. Не мне тебя учить. Выедешь по телеграмме. Письмо посылаю через надежного человека. Ответа не пиши.

Сын твой Вовка».

Дочитав письмо, я откинулась на спинку стула, не в силах ничего сказать. Директор тихо спросила:

— Что же делать, Федор Александрович?

Он снова отчего-то повеселел, рассмеялся.

— А что делать? Работайте. И мы будем работать.

Таисья Александровна горячо заговорила:

— Но вы должны понять, что Галина Глебовна не виновата. Мы будем отстаивать… Неужели вам не ясно, что она попала в сети к матерому рецидивисту? И обвинить ее мы не позволим.

Манковский согласно кивал головой в такт словам Таисьи Александровны и улыбался. Когда она замолчала, он произнес, снисходительно усмехаясь:

— Значит, и вы думаете, что не на кого нам больше дела заводить? Найдем, кого обвинить и без вашей учительницы.

Он перевел взгляд на меня и продолжал уже серьезно:

— Зря вы думаете, что мы уже совсем не способны разобраться, кто виновен, а кто нет. Другое дело, Таисья Александровна, собрать бы вам надо своих учителей и поговорить с ними. А то ведь начнешь человека ругать, а он в ответ: подумаешь, преступление — письмо взял отправить. Только, скажу я вам, у кого все чисто, тот и обычным путем отправит, никого просить не станет. Поняли вы меня? Хорошо еще это письмо к нам попало, подвел «надежный человек» — прочел да и оставил у себя до поры, до времени. А как началась эта заваруха, отдал парням, они мне и принесли. А другой «надежный», выходит, все-таки нашелся: мамаша-то извещена и научена. Вот об этом вы и поговорите: чтобы ни письма, ни телеграммы через руки учителей не прошло. Только не вздумайте, Таисья Александровна, отпускать сейчас Галину Глебовну.

Он снова рассмеялся и добавил:

— Врагов себе наживете, поверьте мне.

Манковский повернулся ко мне.

— А вы, девушка, заявления об уходе не пишите. Не переводите зря бумагу. Не отпустим мы вас. Директор не отпустит, а я ей помогу. Как это вы, Таисья Александровна, о Никоненко сказали — «рецидивист матерый»? Да какой уж он матерый, если пакостить умеет, а отвечать — заяц. Сам прибежал ко мне: «Спасите, гражданин начальник, убьют, честное слово, убьют». А за что — не говорит. Спрятали мы его в изолятор, а через полчаса и сами парни пришли. То, что осталось в коробке, принесли и письмо это. Никоненко, видно, думал, что не сделать им этого, потому и не признавался. У него, как говорится, своя логика: кто же в зоне от наркотического средства откажется? Сам не употребит, так продаст. А глядишь, подвела его эта логика. Все ребята мне рассказали, да еще и заявили: не убеги этот подонок — несдобровать бы ему. Оказывается, как узнали они, что добился он от вас и передачки и письма, — заволновались. А тут еще увидели, что начальник режима в школе был, значит, подозревают. Надзиратели по баракам ходят, ищут, откуда наркотик, а Никоненко и в ус не дует, получает с людей денежки и прячет быстрее. Ребята переживают, как бы вы ему еще чего не принесли, тогда уж точно попадетесь. Пришли к Никоненко и говорят: оставь нашу Галину в покое. А он смеется, записку вашу им показывает. Тогда они озверели и набросились на него, еле ноги унес. Сейчас только перед вами опять они были у меня. Я им говорю: вы, ребята, дурные мысли выкиньте. Когда нужно, и без вас накажем, поняли? А за самосуд, сами знаете… Не пугай, отвечают, гражданин начальник, не пугливые. Скажи лучше, что с учительницей нашей сделаете? Сказал я им, что ничего с их учительницей делать не собираюсь, как работала, так и будет работать. А они мне: тогда и мы ничего делать не будем.

Манковский усмехнулся.

— Поговорили, так сказать.

Он поднялся, подошел к нам, хитровато прищурившись, заговорил, обращаясь ко мне:

— Вот вы смотрели на меня и думали, чего он, старый черт, радуется? Думали так, правда? Обидно вам было? У вас, значит, глаза от слез вспухли, а ему весело. Но радость-то такая, что не могу я ее удержать. Ведь Никоненко парням этим и наркотики задаром отдавал, только чтобы не трогали его. А они не только не взяли себе наркотики, а еще сюда их принесли. А ведь бывшие наркоманы. Вы хоть понимаете, что это такое, а?

Он густо рассмеялся.

— Давайте провожу я вас немного.

Мы вышли из кабинета. Манковский, осторожно поддерживая Таисью Александровну за локоть, говорил ей доверительно, как хорошему, все понимающему другу:

— Странно, конечно, но в таких вот происшествиях и узнаешь людей. А удивили меня все-таки не ученики ваши, а, как говорится, свой брат. Я этого человека не меньше десяти лет знаю, а понять так и не мог. Вернее, его-то я понимаю: не на месте человек, чего с него спросишь. Другое не понимаю: что его здесь держит? Шел бы в контору какую, сидел бы бумаги переписывал, на счетах щелкал, любит он это — почерк буква к букве, а уж как пощелкать на счетах придется, так цветет весь. И главное, сам ведь знает, что не на месте — есть такие, что и не догадываются, — а этот знает и вроде даже стыдится этого. Поверите, как кукла резиновая. Жмешь — поддается легко, отпустишь — снова тот же. А главное, он действительно постарается сделать все, как сказано, а толку никакого нет. Как думаете, почему так?

— Что же вы меня спрашиваете, когда сами на все ответили, — сказала Таисья Александровна. — Знаю я, о ком вы говорите. Степанов, по-моему, очень несчастный человек. Он в суть своей работы не верит. Как ему поверить в рецидивистов, в то, что они