Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

основания считать, что наркотиком торгует один из учеников школы. Учителей мы при входе в зону не обыскиваем, и кто пронес наркотик, неизвестно. Я никого не пугаю, но пронос заключенным наркотических средств карается законом очень строго. Если кто из учителей что заметил — должен немедленно сообщить администрации.

Завуч поднялась со своего стула, прошла, тонкая и прямая, по учительской, остановилась перед Шелеховым и, резко вздернув подбородок, заговорила. Выделяя нужные слова, как на уроке, она начала с того, что нам, работникам народного образования, бойцам самого благородного фронта, государство доверило великое дело — воспитание человека. На учителей исправительно-трудовых учреждений возложена труднейшая задача перевоспитывать людей, совершивших преступления, и наша школа с честью справляется с возложенной на нее задачей.

Пока Августа Георгиевна ораторствовала, Шелехов недоуменно смотрел на нас, будто спрашивая, зачем на него обрушили все это.

Наконец завуч подошла к главному: «Учитель, который бы совершил преступление, подобное тому, о котором сказал сейчас заместитель начальника колонии, навсегда запятнал бы знамя советского учительства, — но в нашем коллективе не может быть такого человека. И подозревать в чем-то наших учителей — нелепо и чудовищно».

«Да-а…» — отступая к двери, растерянно протянул Шелехов. Это выразительное «да» можно было понять только так: научили же человека говорить!

Инна взяла с полки журнал, тряхнула пышной гривой переливающихся волос и произнесла, ни к кому не обращаясь:

— Был бы повод… Репетиция первомайского доклада состоялась. Можно расходиться.

Я обрадовалась звонку. В своем классе мне лучше, свободнее дышалось, чем в учительской, где, если б не звонок, обязательно началась бы очередная перепалка между завучем и Инной. А в классе хозяйкой была я. Я радовалась, что взгляд Барбакова стал внимательным и спокойным, что Шушарин нет-нет да и очнется от спячки, начнет шевелить губами, пытаясь что-то понять. Никоненко в классе не было, но я даже не обратила на это внимания.

Прошел еще день, и я заметила, что Таисья Александровна чем-то очень взволнована, все поправляет гладко уложенные волосы и почему-то смотрит на меня вопрошающе и удрученно.

Она попросила меня остаться после уроков. Я встревожилась, но все еще ни о чем не подозревала. Таисья Александровна долго не могла начать. Опустив голову, перебирая что-то на своем столе, устало вздыхала, а потом, вдруг решившись, подняла на меня свои серьезные серые глаза и спросила:

— Скажите, Галина Глебовна, вы ничего не передавали Никоненко, не проносили ему?

Я совершенно спокойно ответила, что отдала ему лекарство.

Таисья Александровна молчала, и я стала рассказывать ей о матери, которая пришла ко мне с просьбой пожалеть сына. Я говорила, а тревога во мне все нарастала: поведение матери, которое совсем недавно представлялось естественным, вдруг стало казаться странным. Я еще ни о чем не догадывалась, но само выражение лица директора наполняло меня страхом. Оборвав себя на полуслове, я испуганно спросила:

— Что-то случилось, Таисья Александровна? Плохое?

Она посмотрела на меня так, как смотрят на несмышленых малышей, когда они задают неуместные вопросы. Тихо и устало произнесла, с трудом выдавливая из себя каждое слово:

— Чего еще может быть хуже? Наркотик пронесли вы.

Белый потолок учительской начал опускаться на меня. Голос Шелехова протрубил в уши: «…карается законом». Таисья Александровна говорила мне что-то успокаивающее, брала за плечи, но я ничего не слышала, не понимала. Откуда-то издалека шли ее слова:

— Завтра мы пойдем к Манковскому и все расскажем. Он умный человек и поймет.

Я не спала всю ночь. Все старалась представить себе завтрашний разговор с начальником колонии. Собственно, почему он должен меня понять? Что я знаю о Манковском? Говорят, что это при нем жилая зона превратилась в цветник, что благодаря его стараниям колония каждый месяц выполняет план лесозаготовок на сто десять процентов. Манковский, как опытный машинист, ведет поезд со взрывоопасным грузом, ему приходится смотреть не только вперед, но и все время оглядываться назад: следить, как там груз. Как может отнестись машинист к тому, кто подложил под рельсы взрывчатку?

Я вспоминала все, что мне было известно о Манковском из письма «учителя» Барбакова, из рассказа Сергея Андросова… Уж лучше бы мне предстояло отвечать не перед таким человеком! Но отвечать придется…

А сколько осталось недоделанного! Ведь на днях я наконец решилась и попросила у Гулько копию приговора. Как он обрадовался, узнав, что я буду писать в Верховный суд! Видно, не совсем убита в нем вера в добро и справедливость. Только лучше бы радовался Гулько про себя, а то раззвонил по всему классу. А я так и не закончила это письмо…

Утром я встала, когда было еще совсем темно, оделась и часа полтора бродила по поселку. Ноги у меня совсем закоченели, а лицо горело. Я дошла до квартиры Татьяны и Сергея, посмотрела на огонек в окне, постояла и повернула назад. Никогда я не умела делиться своим горем, не решилась и на этот раз. Походила еще и направилась к дому Таисьи Александровны.

Она встретила меня уже в пальто, взгляд у нее был строгий, грустный, но полный какой-то решимости. Мы шли молча. Я хотела попросить у Таисьи Александровны прощения за все, но почувствовала, что не смогу сейчас ничего сказать.

Мы вошли в зону и направились к конторе. Я не поднимала глаз, боясь увидеть кого-нибудь из учеников. И, как назло, у входа в контору мы почти столкнулись с Головановым, Авериным и Барбаковым. Они о чем-то разговаривали и не успели расступиться. Невольно подняла я глаза на оказавшегося передо мной Барбакова. Наши взгляды встретились. Он улыбался. Я впервые видела на его лице такую открытую улыбку. Кольнула мысль, что так мало успела сделать для него, а теперь уже никогда не сделаю, так же, наверное, как и для Гулько.

Манковский поднялся нам навстречу и, добродушно улыбаясь, проговорил:

— Вот и хорошо! Вовремя пришли. Я уже было собрался за вами посылать. Садитесь, пожалуйста.

— Федор Александрович, мы пришли к вам, чтобы… — решительно начала Таисья Александровна.

— Знаю, — весело оборвал ее Манковский и, подмигнув, добавил:

— Адвокатов тут у меня перебывало! Раз, два, три…

Он начал загибать пальцы, а я смотрела на его большие загорелые руки и тоскливо думала: чего он так веселится?

Поймав мой взгляд, Манковский посерьезнел, взял со стола листок бумаги в клеточку и протянул мне:

— Читайте.

Таисья Александровна подсела ко мне ближе, и мы начали читать вместе.

«Мамаша, здравствуй! Наконец ты сможешь передать мне все, что нужно. Это железно, доходы без расходов. Приметил я тут одну девчонку, через нее и будем все делать. Она, правда, еще