Дороги - Белла Яковлевна Барвиш

могут людьми стать, если он в самого себя не верит? Но хуже всего то, что, боясь этой работы, он почему-то еще больше боится ее потерять. Отсюда и страх перед начальством, и перед всем, что может лишить его должности. Верно я говорю?

Манковский кивнул.

— Что правда, то правда, страху ему не занимать… Так вот сегодня, я только иду сюда, а он меня уже поджидает, зашел в кабинет весь красный, глаза не прячет, как обычно, и сразу начал без вступления: что, говорит, вы теперь собираетесь с учительницей этой делать? Удивился я, спрашиваю: «Тебя что, парни твои послали?» А он сердито так отвечает: «Они сами придут к вам, я для них не та фигура, чтобы меня уполномочивать». Я, понятно, еще больше удивился: с чего это он сам себя критиковать взялся — «не та фигура». Рассмеялся. А ему это не понравилось. Вы, говорит, можете меня не уважать, но выслушайте. За себя я бы просить не пришел. Но девушку эту вы не должны увольнять. Я объяснить не знаю как, но получается у нее. Хорошо получается. Раньше я, бывало, ору во все горло: когда курить в секции перестанете, окурки на пол бросать, почему свинарников бараке развели, — а они в ус не дуют. А сейчас и просить не надо, скажу только: завтра учительница беседу проводить придет, — так они не только секцию и самих себя выскоблят. Раз забыл предупредить, так обиделись. Нельзя ее наказывать!

Манковский удивленно покачал головой.

— Да, не ожидал я от него, не ожидал.

Мы распрощались. Я уже не могла думать ни о чем, кроме одного: как восприняли мои ученики то, что произошло, смогут ли уважать меня после этого?

Мучалась я до той минуты, пока вновь не зашла в свой класс. Мне было неловко поднять глаза на учеников, не хватало воздуху заговорить, а они вели себя так, будто я вернулась после тяжелой болезни и мое выздоровление зависит от них.

Самые хмурые пытались неуклюже шутить, чтобы развеселить меня, зато весельчаки почему-то решили, что мне приятнее видеть их серьезными, и напустили на себя совсем не идущую им строгость. Молчуны старались отвечать как можно длиннее, а ответы говорунов стали воплощением краткости. Сначала я не могла без улыбки смотреть на все это, потом стала недоумевать. Сейчас-то я понимаю, в чем дело. Они чувствуют себя ответственными за меня, потому что уже сделали для меня что-то. Так же, как я поняла, что теперь отвечаю за Барбакова, когда вычеркнула его из принесенного Шелеховым списка…

«МЫ ВАС БУДЕМ ЖДАТЬ»

Вот и дождались мы весны. Только здесь это далеко не лучшее время года. Целыми сутками льют тяжелые мутные дожди. Река вышла из берегов, и вода подошла уже к конторе, к зданию клуба.

Самые отчаянные наши шоферы на несколько дней оставили попытки пробиться в город, и сейчас почта к нам, как в песне о тайге, — «не спешит». А я так жду ответа из Москвы по делу Гулько.

Последнее письмо было от Люды Пермяковой, моей институтской подруги, с которой прожили мы бок о бок все пять лет в нашем шумном студенческом общежитии. Пишет, что получила комнату в новом доме, что страшно соскучилась, и очень зовет к себе, в горняцкий городок — километрах в 150 от нашего поселка, — где она работает в только что построенной трехэтажной школе. Литераторы там нужны, и она может «хоть сейчас обо всем договориться».

Оставить все и уехать?

Нет, попала я сюда случайно, но уйти так просто уже не могу. Я верю, что пусть немного, пусть в чем-то, но все-таки помогаю моим ученикам нащупать твердую почву под ногами, найти в себе «колокольчик, который тронешь — и человек зазвенит самым прекрасным в нем». Я верю, что такой «колокольчик» есть у Барбакова, Голованова, Перепевина, у вечно хмурого Боровикова. Но, думается мне, нет его у Соколова. Его преступление вроде бы не такое опасное, как у них, — он растратчик. Но дело Соколова распухло от жалоб на сослуживцев, на женщину, которой он клялся в любви, — он все время на кого-нибудь жалуется устно или письменно, пытаясь свалить вину на других. Такому не поможешь найти настоящую правду, потому что нет для него ничего святого, кроме собственного «я».

…И наконец он настает, последний день учебного года. Врывается в раскрытые окна класса лесной ветерок. Я объявляю отметки за год, диктую список учебников, а за моей спиной во всю доску густо белеет одна фраза:

МЫ ВАС БУДЕМ ЖДАТЬ!

ВЕРА КУДРЯВЦЕВА

Вера Кудрявцева родилась и выросла в старинном сибирском лесном селе Ново-Подзорново.

Окончив филологический факультет Новокузнецкого пединститута, десять лет проработала в школе. В 1970 году заочно окончила сценарный факультет ВГИКа.

Вера Кудрявцева живет и работает в Свердловске.

Она — автор сценариев документальных фильмов Свердловского телевидения «Ветер и паруса» (об отряде В. Крапивина «Каравелла») и «Сестры Петровы» (о династии животноводов Петровых из совхоза «Пионер» Талицкого района). Сестры Петровы и стали прототипами героинь повести «В том краю, где твоя береза».

ПОСЛЕ ТРЕВОГ…

Повесть

После тревог

Спит городок.

Я услышал мелодию вальса

И сюда заглянул на часок…

Юлька пела, стоя на высоком школьном крыльце, как на сцене. Худенькие ее руки раскинулись, словно для полета. Казалось, она не удержится и вот-вот сорвется с этих подмостков — высокого школьного крыльца — и закружится в тишине неба.

Юлька танцевать не умела, и поэтому ей приходилось петь, а девчонки парами сосредоточенно топтались по кругу.

Отодвинулась к самому забору и без того просторной ограды прошлогодняя поленница. Потеснились вынесенные во двор для ремонта пестрые от заплат парты.

Танцевали девчонки. Одни легко, едва касаясь босыми ногами травы, — уже научились. Другие старательно, вытаращив глаза от напряжения. На жердочках, прогретых солнцем, расселись девчонки помоложе, завидовали. Которые посмелее, топтались на примятой траве ограды, мешали старшеклассницам. И только мальчишки не удостаивали внимания это никчемушное, на их взгляд, занятие, щелкали в стороне бичами, прыгали с поленницы и то и дело поглядывали в сторону деревни.

— «Ночь коротка…» — пела Юлька, пытаясь кружиться на своем пятачке. Стукнулась об огромный замок на школьных дверях, вскрикнула от боли. И сразу споткнулся весь круг танцующих. Но, потирая ушибленное плечо, Юлька неутомимо продолжала петь, дирижируя свободной рукой: