Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского - Ольга Павловна Иванова

Мис ван дер Роэ и сам Гропиус тоже решили стать американцами.

На память Василий подарил им всем по картине. Самые лучшие свои работы.

Позже Мис ван дер Роэ писал из Чикаго:

«Я живу в гостинице. У меня только три потребности: мартини, сигары Dunhill и дорогая одежда. При себе у меня три ценности: работы Макса Бекмана, Пауля Клее и Василия Кандинского».

Последними уезжали из Дессау Кандинские. Они взяли с собой любимый самовар и несколько оставшихся полотен.

Вспоминали, как покидали Россию, как молчали почти всю дорогу… Теперь их тоже заставила уехать беда – смерть. Только теперь это была беда всей страны. Они еще не знали, что это очень скоро станет бедой почти всего мира. Это – фашизм.

Здание Баухауса заняли национал-социалисты. И ничуть им не помешали ни конструктивные архитектурные решения, ни плоская крыша, ни другие «еврейские изобретения».

Картины Франции

1933

Во Франции Кандинские обосновались в городке Нёйи-сюр-Сен. Нина не хотела жить в Париже, она искала обстановку, близкую к их недавнему прошлому. Что-нибудь наподобие маленького уютного Дессау.

Новое место их обитания не блистало роскошью. Это была небольшая квартира, окна которой выходили на каштановую аллею. Там было приятно гулять по вечерам, когда закатные лучи проникали сквозь резное кружево листвы в высоких кронах. Очень скоро новые хозяева сделали квартиру милой и уютной. Стены выкрасили в розовый цвет, на пол постелили ковры, повесили оригинальные гобелены, подобрали удобную мебель. Нина разложила на столиках белоснежные кружевные салфеточки, на них расставила изящные вазочки из стеклодувной мастерской.

Французский Нина, как и все ее русские сверстники, изучала в гимназии, но не говорила на нем свободно. Василий тоже постарался припомнить то, чему его когда-то учили. Но уроков французского у него было немного, в детстве родители заставляли налегать на немецкий.

Пришлось сесть за учебники, которые брали в библиотеке на соседней улице. Библиотекарша оказалась урожденной русской, москвичкой. Ее звали Эммой, Эмилией Буше. Она очень обрадовалась неожиданному появлению соотечественников, предложила кофе и долго обо всем расспрашивала. Вскоре они подружились и часто бывали друг у друга в гостях.

Дом ее находился неподалеку и был от порога до крыши увит виноградной лозой и актинидиями, нарядными, дающими приятную тень.

По соседству с Эмилией жила довольно многочисленная еврейская семья. Отец семейства месье Гирш сапожничал, его супруга мадам Бейл пекла и продавала на улице маленькие круглые пирожки кныши с картошкой и жареным луком или сладкие треугольные, которые почему-то назывались «ушки Амана».

Отец Гирша, старик с длинными седыми пейсами и неизменной газетой в руках, присаживался на скамеечку в тени виноградной лозы, читая, успевал смотреть за детьми, четырьмя девочками и мальчиком лет пяти. В их маленьком закрытом дворике всегда было шумно: песни, крики, смех, плач и визг.

Кандинские изредка заходили к Эмме и ее мужу Пьеру, работавшему переплетчиком. Приходилось плотно закрывать окна, иначе из-за шума звонких детских голосов нужно было почти кричать. И все же им нравилось бывать друг у друга в гостях. Пили кофе или красное вино, беседовали, вспоминали Россию.

Тихонько стучалась в дверь старшая дочка соседей, большеглазая длиннокосая Мариам, приносила на плетеном из лозы подносе пирожки, ровно восемь, по два на каждого, и быстро убегала.

Нужно было оформлять французские документы и отказаться от немецкого гражданства. Но Нина, часто вспоминавшая милый Баухаус, отчего-то надеялась, что все еще наладится и вернется на круги своя, и все уговаривала Василия повременить.

Картины плохо продавались, и Василий стал часто ездить в Париж, рассчитывая на Монмартре найти старых друзей, может быть, даже знакомых по «Синему всаднику».

В Париже его встретили достаточно холодно, что стало для него настоящей неожиданностью.

Попытка организовать выставку провалилась: за аренду зала цену, что называется, заломили от души. Но главное, во Франции к абстракционизму относились совсем не так, как ему хотелось, как он привык. Здесь в цене был импрессионизм, а абстрактная живопись отклика не встречала.

Самое неожиданное, казавшееся поначалу странным и непонятным, было то, что отношение местного населения к русским нельзя было назвать доброжелательным.

– А вы не знали? – горько усмехнувшись, сказала Эмма. – Да, все именно так! Здесь до сих пор помнят Бородино. Не удивляйтесь. Мне иногда приходилось очень непросто, хотя мой муж француз, коренной парижанин. Иногда хотелось все бросить и уехать в Москву. Даже понимая, что жизнь там намного тяжелее, чем в Париже. Если бы не поддержка Пьера, если бы не семейные узы…

– Но ведь не все такие? Кто-то добр к русским?

– Конечно, как и везде. У нас много друзей среди французов. И у вас появятся. И все же вы должны быть готовыми ко всему…

Нине не верилось. Но ей не раз приходилось убеждаться в правоте слов подруги. В магазине, в кафе, в аптеке, где она брала лекарства для мужа, она часто сталкивалась с неприязнью окружающих. Порой бедная женщина расстраивалась до слез.

Несмотря на неважное самочувствие – стало побаливать сердце, – Кандинский все еще пытался найти контакт и наладить добрые отношения с французской творческой элитой. Но однажды ему сказали:

– Вы ведь еще и русский?

И в голосе собеседника явно слышалась враждебность.

Было трудно доставать холсты. Но удалось купить увесистую пачку качественного немецкого картона. Правда, он был не слишком большого формата.

– Я попрошу Эмму, у нее есть связи… Она поможет достать холст, – сказала Нина.

– Нет, не беспокойся, родная, – ответил Василий, – мне нравится писать на картоне. Посмотри, по-моему, совсем неплохо!

– Очень неплохо! Но ты же хотел купить холсты!

– Ты знаешь, Нина, на картоне небольшого формата как-то легче пишется. Физически легче.

Нина с грустью подумала, что за последние годы во Франции ее Васик сильно сдал… Вот и седины намного больше, и эти морщины на шее… И голову держит не так высоко, как раньше…

Война с Германией казалась уже неизбежной, и ранней весной парижане начали подготовку к военным действиям. Траншеи перепоясали центральные площади и парки. Предполагалось, что в них можно будет укрыться от обстрелов и бомбежек.

Кандинский спешил на Монмартр с несколькими картинами, написанными на картоне. Несколькими днями ранее ему удалось договориться с владельцем частной галереи Анри Ноардье об их срочной продаже. Нина протестовала, но Василий считал эту серию не самой удачной, и она согласилась. Однако он вернулся домой с тем же грузом, с каким уехал из дома, потому что галерист вдруг отказался их брать.