Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского - Ольга Павловна Иванова

был принят с распростертыми объятиями и где ему вскоре было поручено возглавить проектирование нового города – Биробиджана, русской еврейской столицы, о чем он с гордостью сообщал в письмах старым друзьям. Он ведь и сам происходил из ортодоксальной еврейской семьи. Его отец, старый раввин, основал знаменитую мюнхенскую синагогу. Что было бы с ним в Германии, останься он, несмотря ни на что?

Новый директор Мис ван дер Роэ потребовал от студентов и преподавателей полной и безоговорочной лояльности к своей персоне, а недовольных просто и быстро увольнял и отчислял. Однако при нем Баухаус работал как никогда разнообразно и интенсивно, особенно в области дизайна.

Кандинского и Клее он уважал и ценил. Убеждал не обращать внимания на статейки ничего не понимающих в искусстве журналистов, которых называл карманными писаками правительства, дарил надежду на прекрасное будущее.

И все же в воздухе над городком свинцовой тучей висело ожидание неизбежного. Знакомство с майором Тинке подтвердило предчувствия Кандинского…

Множество мужчин в военной форме, поодиночке и строем, то и дело появлялись на улицах Дессау. Это становилось привычным, но не добавляло оптимизма.

В то осеннее утро Кандинский проснулся от необычного шума. За окнами слышался ритмичный топот множества сапог. Кто-то резко выкрикивал команды, в ответ слышалось: «Яволь! Яволь!»

Он быстро оделся и, постаравшись успокоить испуганную жену, вышел из дома.

Баухаус был окружен плотным кольцом автоматчиков. Было еще рано, но несколько студентов уже подошли на занятия и с недоумением смотрели на происходящее. Они поздоровались с преподавателем и поинтересовались, что происходит.

– Попытаемся выяснить, – ответил он, – только стойте здесь, не подходите ближе!

И сам пошел к штурмовикам. Спросил, где старший, кто руководит. Ему не отвечали, требовали отойти, угрожали оружием. Он понимал, что начать стрелять им ничего не стоит.

Но вдруг к нему подбежал тощий рыжий фельдфебель и сообщил, что руководит операцией обергруппенфюрер из отдела культурной политики рейхсканцелярии. Но разговаривать он не станет.

Однако почти сразу решительным шагом к ним приблизился старший офицер, и фельдфебель, вытянувшись в струнку, стиснув челюсти, замер, а потом строевым шагом отошел прочь.

Василий всматривался в лицо обергруппенфюрера и думал о том, что он его где-то уже видел. Эти сдвинутые брови, сжатые губы, пристальный взгляд…

– Господин Кандинский, не так ли? – почти насмешливо обратился к нему офицер. – Мы ведь с вами когда-то были немного знакомы. Альфред Розенберг. Припоминаете?

Василий пытался вспомнить… Да, он где-то видел это лицо…

А офицер задал странный вопрос:

– Признайтесь, вы еврей? Хотя бы наполовину? Жаль, я не знал этого раньше!

– Никогда евреем не был, даже наполовину, но, если бы и был, не вижу в этом ничего дурного. Евреи такие же люди, как и все.

Внезапно собеседник рассвирепел. Он покраснел, ноздри раздувались, взгляд стал пронзительным.

– Русские недалеко ушли от евреев! Недочеловеки! И вы это сейчас подтверждаете!

Василий вспомнил. Это был тот самый оберст-лейтенант, который хотел увести Нину в день его шестидесятилетия. Альфред Розенберг, архитектор.

Кандинский попытался принять более миролюбивый тон:

– Господин Розенберг, я хотел бы узнать, что случилось, почему школа окружена…

Офицер резко перебил:

– Потому что в нашей стране, в государстве немцев, вам не место! И таким, как вы, не место! Нам не нужен рассадник коммунизма на немецкой земле!

– Но школа вне политики! Это храм искусства и ремесел! Вы ведь архитектор, господин Розенберг, взгляните на нас другими глазами…

– Да, я архитектор! А эта ваша абстрактная живопись, плоские крыши и конструктивистская архитектура… Это никакое не искусство! Это еврейское изобретение! – Он повернулся и зашагал к школе.

Студенты, к которым присоединилось еще несколько человек, перебрались на пригорок, откуда был виден вход в здание. Василий взобрался туда же. Ему вежливо уступили более удобное место. Рядом стоял Пауль.

На крыльцо вышел Людвиг Мис ван дер Роэ. Пальто нараспашку, шляпу держал в руках. Навстречу твердым шагом шагали обергруппенфюрер Альфред Розенберг и еще какой-то офицер.

О чем они говорили, Кандинский, конечно, не мог расслышать. Только через несколько минут Миса и еще двоих преподавателей – кого именно, разглядеть не удалось – вывели к автомобилю, стоящему у входа и распахнули дверцы. Машина промчалась мимо студентов и художников. Солдаты, быстро выстроившись по команде, покинули школу. У дверей остались часовые.

Василий и Пауль вернулись в дом.

Нина и Лили сидели в напряженных позах, с ожиданием глядя на мужчин, между ними испуганный Феликс. Когда им рассказали обо всем, что видели, Лили высказалась первой:

– Грядет что-то очень плохое. Тяжелое. Может быть, нам придется покинуть школу.

– Не пришлось бы нам покинуть страну! – отозвался Василий. – Надо все хорошо продумать…

– Что ж, в Швейцарии тоже можно жить. Вот так неожиданно пришла пора навестить родину. А вы? Вернетесь в Россию? – спросил Пауль.

– Вряд ли. Там сейчас совсем не такая жизнь, к которой мы привыкли. Пожалуй, во Францию? Я когда-то любил Париж.

Василий ожидал, что женщины будут сильно расстроены, может быть, начнут плакать. Но Нина поразила его своим спокойствием и собранностью. Она поставила самовар – за годы близкой дружбы семья Клее тоже привыкла к долгим самоварным чаепитиям и полюбила их.

Сейчас нужно было ждать.

Прошло не меньше трех часов. Наконец услышали шум приближающегося автомобиля.

Мис ван дер Роэ вышел из машины и направился к зданию школы. Кандинские и Клее догнали его у дверей. Прозвучала команда фельдфебеля, и часовые расступились, пропуская всех.

В кабинете Мис сразу распахнул окно и задышал, будто ему не хватало воздуха. Потом сел за стол и долго молчал, глядя в одну точку. Наконец поднял глаза, под которыми обозначились тяжелые мешки, и медленно, с трудом произнес:

– Все. Нас больше нет. Школы больше нет. Я пытался убедить их, что никто у нас не занимается политикой и не интересуется политическими вопросами. Но они соглашались оставить Баухаус только в том случае, если я уволю вас, господин Кандинский. Я сказал, что это невозможно.

Василий подошел к столу, Мис встал со своего места, и они крепко обнялись.

Наступили дни прощания. Первыми уехали Клее. На перроне Феликс обнял Нину и проникновенно сказал:

– Ты хорошая. Я потом найду тебя.

Она достала из муфты серебристый самолетик:

– Это на память тебе, дорогой мой дружочек!

Они пообещали следить за творчеством друг друга, обмениваться письмами, не забывать… Надеялись еще встретиться.

Руководитель мастерской художественного стекла и мастерской мебели Джозеф Альберс с женой Анни, тоже преподавателем, перебрались в Штаты. Там они стали работать в новом колледже Блэк Маунтин в Северной Каролине – экспериментальном учебном заведении, которое называли