Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского - Ольга Павловна Иванова

– Успокойся, Ниночка! Останемся. Все обойдется. Пойми, у меня не так много сил, как раньше. И времени не так много, чтобы расходовать его на переезды…

Нина едва сдержалась, чтобы не зарыдать от этих слов.

Майским вечером, когда она уже расстелила постель, за окнами раздался отдаленный грохот разрывов.

– Это фейерверк? – спросила Нина, но в печальном вопросе ее не было надежды. Приникнув к окну, она увидела, в стороне Парижа до самого горизонта пылающую полосу огня. Нет, конечно, это не был фейерверк.

– Война? – Голос ее тревожно дрогнул. – Что нам делать, Васик?

– Ничего, – ответил он. – Пока ничего. Ты знаешь, Ниночка, мне кажется, что они, французы, не станут долго сопротивляться. И среди них есть смелые и сильные духом, есть те, кто вступит в борьбу. Но их немного, и не от них зависит исход. А те, кто мог бы собрать народ под свои знамена, пока не станут этого делать.

– Те, кто мог бы… Они трусливы?

– Они хотят остаться у власти и ради этого пойдут на все. Да, они боятся за свою шкуру. В широком смысле.

– Но если война придет сюда… Пожары, взрывы, стрельба…

– Вряд ли. Не бойся. Я думаю, обойдется.

Оккупация

1940

Потом была жизнь под оккупацией.

Французская армия была неспособна оказать фашистам серьезное противодействие.

Немцы преодолели линию Мажино, обойдя ее с севера, со стороны Бельгии и провели свои танковые дивизии через Арденны, не встретив настоящего сопротивления, – по выражению журналистов, прошли, «как нож сквозь масло».

С июня 1940 года Париж управлялся военными чиновниками вермахта. Впрочем, оставили в правительстве коллаборационистски настроенных французов. Вероятно, это были как раз те, что боялись за свою шкуру.

Правительство переехало на юг Франции, в небольшой город Виши.

На улицах изредка появлялись люди, на одежде которых были нашиты желтые шестиконечные звезды. Такие же Кандинские увидели на платьицах маленьких соседок Эммы и их родителей. Даже на фланелевой рубашечке малыша светилась звездочка.

– Желтый цвет не всегда бывает праздничным… Его сумасшествие настигло национал-социалистов. И это только начало… – с горечью произнес Василий.

А вскоре вся большая еврейская семья исчезла. Эмма, рыдая, задыхаясь от слез, рассказала, что их увели солдаты. Туда, откуда не возвращаются…

Почти четырнадцать тысяч евреев Парижа и его предместий закончили дни в самом страшном концентрационном лагере – Освенциме. Среди них была шумная семья Гирша и Бейл. Все, включая старого дедушку и маленького Мойше… Просто за то, что родились евреями…

Прежде, чем исчезнуть навсегда, к Эмилии и Пьеру успела зайти бледная, Бейл, взгляд которой был полон страдания.

– У меня осталось довольно много муки, – сказала она. – С собой не унесешь. Возьмите ее себе.

– Когда вы вернетесь… – глотая ком в горле, начала Эмма, но Бейл перебила ее:

– Если кто-то из нас вернется… – и достала из кармана фартука измятую бумажку: – Здесь рецепт пирожков. Самый лучший.

Она грузно спускалась по лестнице, ступеньки поскрипывали под ее ногами, и это было похоже на страдальческие стоны…

Квартиры обеспеченных евреев заняли офицеры СС и вермахта. Но тесное жилище Гирша и Бейл им не приглянулось. Двое явившихся для обследования солдат быстро покинули его, брезгливо морщась и досадливо сплевывая. Эмма облегченно вздохнула и перекрестилась.

Настало крайне тревожное время. Париж стал открытым городом. Это значит, никто не защищал его.

Население, уменьшившееся в результате стихийной эвакуации в несколько раз, было вынуждено обслуживать гитлеровцев. С девяти часов вечера был объявлен комендантский час, превративший ночной Париж в темный одинокий город.

Одно из красивейших зданий Парижа, отель «Лютеция» стал штабом абвера. Повсюду появились надписи на немецком языке. На дверях всех магазинов и кафе вывесили таблички: «Евреев здесь не обслуживают». По городу пронесся слух, что хозяина одной из общественных бань застрелили только за то, что такой надписи на дверях его заведения не было.

Маршал Петен, возглавивший правительство вишистов, обратился к соотечественникам с воззванием:

«Во имя сохранения Парижа мы должны прекратить сопротивление. Превращение города в руины не решит нашу проблему. Нельзя допустить разрушения».

Вовсю цвели каштаны, и белая сирень отцветала на бульварах, будто и не было войны, будто вслед за благоуханной весной придет счастливое лето…

Колонны немцев шагали по центральной части города.

Из громкоговорителей на немецких военных машинах неслись требования к парижанам не покидать свои дома. Через короткое время флаг со свастикой уже развевался над Триумфальной аркой, а по Елисейским полям и авеню Фош под оглушительный оркестр маршировали гитлеровцы. Рядом перебегали с места на место немецкие военные журналисты и фотографы. Уставившись в камеры, широко и прочно расставив ноги, торчали в кузовах грузовиков операторы кинохроники. Ради них, пишущих и снимающих, и был устроен весь этот парад-алле. Мир должен был знать: Париж покорен.

На автомобиле с открытым верхом в город въехал Адольф Гитлер. На заднем сиденье машины расположились давние знакомые Кандинского, архитектор Альберт Шпеер и скульптор Арно Брекер. Оба немца много лет прожили в Париже и хорошо знали город и окрестности. Они повезли нового хозяина Франции осматривать достопримечательности: Эйфелеву башню, оперный театр, могилу Наполеона, на которую Гитлер возложил букет живых цветов, услужливо заготовленный для него Шпеером.

И, наконец, квартал Монмартр.

Кавалькаду автомобилей в окружении шустрых репортеров художники увидели издалека. Машины остановились поодаль, и из первой вышел офицер в фуражке с высокой тульей, с черными усиками под носом. Рядом встали двое гражданских, одетых в строгие костюмы с галстуками – Брекер и Шпеер. Автоматчики заняли позицию позади троицы.

Звание офицера издалека рассмотреть было невозможно, но ни у кого не вызывал сомнения его высокий статус.

Он остановился у витрин импрессионистов, задал несколько вопросов и прошел дальше. Почти приблизился к Жантерэ и Кандинским. Видимо, ни одно произведение на всем Монмартре не произвело на него особого впечатления.

Наблюдая, как к ним приближается вождь нацистов, Василий с неприятным чувством ожидал его реакции на свои «дегенеративные» картины. Но тот и не собирался осматривать весь Монмартр. Не дойдя с десяток шагов до Кандинского, повернулся и зашагал в противоположном направлении. Автоматчики следовали за ним на расстоянии двух метров.

– Не захотел наши посмотреть… – произнес Люк.

– Вот и хорошо, – ответил Кандинский, уже понявший, кто посетил Монмартр.

– Это, наверное, один из главных немцев? – спросил, задумчиво глядя вслед удалявшейся процессии, Люк.

– Самый главный, – ответил Василий. – Это Адольф Гитлер. Вы знаете, Люк, он ведь тоже художник. Только теперь ему не до живописи.

Люк удивленно вскинул брови…

Гитлеровцы зачастили в Нёйи-сюр-Сен с бесконечными проверками документов. Кандинские предъявляли паспорта, и