Запертый сад - Сара Харди

– Джордж, мы так по тебе скучаем, – сказала она, перекрикивая дребезжание своего старенького седьмого «Остина». – Кажется, хозяин паба чуть не вызвал полицию. Не думаю, что он когда-нибудь слышал, как викарий поет «Ночь и день» – это было незабываемо.

После концерта они пошли в паб вместе с ее друзьями из оркестра и сидели вокруг пианино, пели песни Коула Портера.

– Спасибо, – сказал он – не столько за комплимент, сколько за то, что ему напомнили, каково это – провести вечер с друзьями.

– А что, у тебя там нет никакого хора? – спросила она.

– Один прихожанин играет на органе, но ему за восемьдесят.

Стелла застонала.

– И никто не умеет петь?

– Да нет, в общем. Там вообще не очень много музыки.

– Только не говори мне, что сидишь каждый вечер в какой-то ужасной съемной квартире наедине с граммофоном!

– Не каждый вечер, – сказал он.

– Но почти каждый? – Он не ответил. – Джордж, я серьезно, неужели для твоего здоровья полезно здесь торчать? Я понимаю, свежий воздух. Пейзажа сколько хочешь. Но что такое пейзаж в сравнении с друзьями?

– Скажи это леди Рэйн. Уж она-то не даст в обиду пейзаж.

– Леди Рэйн! – передразнила она. – Надеюсь, ты не слишком перед ними пресмыкаешься. У тебя явно к этому талант, раз хозяйка поместья развозит тебя повсюду, словно шофер. На «Даймлере»! Марк умрет от зависти.

– Как он? – Марк был его старым школьным другом, они со Стеллой недавно обручились. – Он в последнем письме ничего толком не написал, только смешно рассказывал про своего начальника.

– Надеюсь, этот начальник будет гореть в аду. Ужасно несправедливо, что все, кого призвали, смогли вернуться на свои рабочие места, а те, кто пошел добровольцем, как Марк, ни на что не имеют права.

В 1939-м Марк работал журналистом на Флит-стрит, а с началом войны пошел в авиацию. А теперь ему не удавалось найти никакой нормальной работы – разве что непритязательное место редактора в кройдонской газетенке.

Стелла гневно продолжала:

– Подумать только, что Марк без всякого призыва, добровольно решил рискнуть жизнью и здоровьем – и теперь за это сброшен на самую нижнюю ступеньку. А какой-то слизняк, который никогда не подвергал себя ни малейшему риску, только писал военные репортажи, теперь работает на его должности.

– Вроде бы ты говорила, что во время войны отделом репортажей поставили руководить женщину? Ее тоже выкинули?

– Да, да, с женщинами тоже поступают несправедливо. Но только не надо читать мне лекцию о правах женщин. Все это так… так…

Так трудно, подумал Айвенс, внезапно ощутив усталость, и так часто одному дается шанс, отнятый у другого.

– Ну, насколько я знаю Марка, он на этой работе пробудет недолго.

– Я то же самое говорю.

– И у него есть ты.

– Да, это правда. – Даже в темноте он увидел ее улыбку. – Я хочу спросить тебя кое о чем. Мы решили перенести свадьбу на пораньше. – Айвенс должен был венчать их в октябре. – Намного раньше. На самом деле, мы хотим пожениться как можно скорее.

Она бросила на него нехарактерно застенчивый взгляд, и он внезапно понял, что она пытается сказать.

– Господи!

– Я понимаю, по долгу службы ты не должен это одобрять. Ребенок, зачатый вне брачных уз, и все такое. Но скажи, что ты за нас рад!

– Конечно я рад. А ты?

– Да! Разумеется, мы этого не планировали. Но это помогло Марку. Ты же помнишь, какой он был. Все время сердитый. Не мог спать.

Она слишком резко вошла в поворот, взвизгнули шины.

– Можно не торопиться, – сказал он.

– В том-то и дело, что нельзя! У нас так мало времени, чтобы все успеть! Ох, Джордж, прости! Это было ужасно бестактно.

– Стелла, не извиняйся, умоляю. Сейчас у меня все нормально. Расскажи мне еще какие-нибудь хорошие новости.

– Ну, из-за младенца Марк красит стены в детской и вешает полки, а не спрашивает, какой смысл вообще во всем. Это было просто ужасно. Я думала, мы будем весело проводить время, ходить на прогулки, ужинать, а он сразу начинал говорить о смерти, об ужасах, и так без конца. Но он хотя бы говорит – я знаю, так не у всех, моя сестра до сих пор понятия не имеет, что было с ее мужем на войне, знает только, что он был в Африке. Но иногда мне ужасно хотелось, чтобы Марк замолчал. Все эти молодые мужчины, которые умирали… Как они умирали… Я… я знаю, это звучит жалко, но я просто не могу этого выносить.

– Но ты выносила это, ты слушала.

– Да, наверное. Но все равно он воспринял мою беременность как чудо. Бог знает почему – у людей все время появляются дети, по-моему, куда большее чудо, что полки держатся на стене. И, Джордж, мы хотим, чтобы ты был крестным. И не потерпим никаких возражений.

«Возражение могло состоять в том, что я уже не успею посмотреть, как будет произрастать эта новая жизнь», – подумал Айвенс.

– Ну пожалуйста!

Он улыбнулся:

– Почту за честь.

– Хорошо, только теперь Марк будет в ярости, потому что он хотел сам тебя попросить. Но ты же знаешь, я не умею вовремя закрыть рот.

– Я сделаю вид, что ты мне ничего не говорила.

– Я не могу заставлять священника лгать ради меня, и Марк на самом деле на меня никогда не сердится. Только на остальной мир. Но на меня… нет, никогда.

И она снова застенчиво улыбнулась.

Айвенс смотрел на Стеллу: от лица ее шло сияние, тело было полно мощной силы, какой обладают певицы. Как повезло Марку, что рядом с ним такая женщина. Ночью. И днем.

Он чувствовал, как сердито стучит его больное сердце. Он слишком перегрузил его сегодня, и теперь тело протестует.

Он плотнее запахнул пиджак. Ему было тошно думать, как физическая слабость определяет его жизнь. «Но нет, это все-таки не так просто, – думал он. – Физическая сторона жизни – то, чего я жажду. Я устал от своего несовершенного тела, от слабости, от долгих, одиноких часов в холодной постели. Я хочу жить, как живут другие».

Он приучил себя принимать все как есть, но сегодня чувствовал глубину потери. Теоретически он тоже, конечно, мог жениться. Англиканская церковь ясно постулировала, что священник может быть женат или безбрачен – это никак не влияет на способность распространять слово Божье. Священники могут жениться «по своему собственному усмотрению», в зависимости от того, что лучше послужит их «благочестию». Тяга к