Запертый сад - Сара Харди

Она отломила сук от старого платана и размахнулась, чтобы ударить олененка по шее, но замерла, болезненно сморщилась и вместо этого стукнула суком по собственному лбу.

– Ты что делаешь?! – крикнул он, быстро приближаясь к ней; так и глаз выколоть недолго. – Зверя напугала только.

– Не могу больше убивать…

Он вытащил из кармана складной нож, с которым не расставался, схватил олененка за голову и перерезал ему горло.

– Видишь? – сказал он. – Убивать легко, если знаешь как.

Она стояла не двигаясь и глядела, как кровь растекается по пятнистой шкуре олененка, как нелепо запрокинута его голова. Он выхватил палку у нее из рук. Черт, не может она понять, чего требует война. Вместо этого сидит себе – с этим нелепым викарием – в соборе, слушает военные песенки, потом щебечет, какая это прекрасная музыка, свет во тьме светит. Господи. Сколько ему пришлось бить, стрелять, взрывать. Сколько жизней он оборвал, скольким людям отказал в милосердии. Сколько лжи нагородил: «Все будет хорошо. Поверь мне».

– Давай буду за тебя убивать. Выполнять грязную работу, пока ты там слушаешь трогательные реквиемы и воркуешь про надежду.

Он вдруг понял, что стоит с поднятой рукой и держит палку, а в другой руке у него окровавленный нож. Элис смотрела на него затравленно.

Он отбросил палку, торопливо присел и вытер нож о траву, стремясь показать ей – и себе, – что он все-таки человек, а не только идеальная машина для убийства.

Хотя кого он обманывает? Он сейчас здесь, в саду, где играл еще мальчишкой, а в ушах у него звучит вкрадчивый голос командира: «Отлично у тебя получается».

Был ноябрь 1940 года, они стояли вдвоем на веранде шотландского замка, где он только что прошел тренировочный курс. Раньше он в Шотландии не бывал, и, несмотря на свободное владение четырьмя языками – шестью, если считать латынь и древнегреческий, – ничто не захватывало его душу так мощно, как эти дикие края. Он пообещал себе, что, если выживет, привезет сюда Элис.

Но тот человек, которым он тогда был, не выжил. И как ему сказать этой испуганной женщине, которая стоит перед ним в выходной шляпке рядом с мертвым олененком, что он хотел отвезти ее туда, где его когда-то обучали?

Обучали? Ну да, учили убивать всем, чем придется: ружьями, пистолетами, штыками, ножами, проволокой, коленями, локтями, кулаками. Оказалось, что у него невероятные способности.

«Не то чтобы мне это сильно нравилось. Не нравилось», – настойчиво повторил он себе, не глядя на жену.

А некоторым нравилось. Это было заметно. Чувство всевластия их опьяняло.

«Но я же не такой. Я никогда таким не был». И все-таки нельзя было не признать, что через некоторое время постоянные убийства уже не заставляли его выворачиваться наизнанку. Тот же полковник сказал: «Без таких, как ты, одному Богу известно, когда людей перестанут убивать».

Он прошел по залитым кровью пляжам Дюнкерка, и когда после этой катастрофы Черчилль призвал добровольцев в новую спецслужбу, он по собственному почину записался в нее. Лишь бы поскорее закончилась война.

Добровольцы должны были пройти череду отчаянно сложных испытаний, но позже Стивен стал думать, что, может быть, испытания все-таки были недостаточно сложными – на этой секретной службе выживали буквально единицы. Прежде чем дело дошло до настоящих заданий, мужчинам (и женщинам) приходилось идти по бесконечным маршрутам, прыгать с парашютом, не спать несколько суток, знакомиться с пыточным арсеналом – и выдерживали это немногие.

Но он чувствовал себя как рыба в воде. Он умел жить в состоянии непрерывного ужаса, понимал, кому можно доверять – да, в общем, никому; не останавливался перед тем, чтобы перерезать горло человека, чье едкое дыхание долетает до твоих ноздрей.

В тот день, в Шотландии, полковник, опрокинув стакан торфяного виски, сказал:

– Уж извини, придется написать жене, чтоб не ждала тебя на Рождество.

– Есть, сэр, – ответил он как примерный солдат. Через семьдесят два часа его послали в Северную Африку, где он возглавил бригаду в тылу врага.

Конечно, он очень мучался. Он уже много месяцев не видел Элис. В своих страстных письмах она уверяла его, что каждый пережитый им день на день приближает срок его возвращения домой. Но, с другой стороны, он радовался, что его способности, его знание языков, незаменимое в подпольной работе, его умение быстро размышлять и, как он оценил впоследствии, его дипломатические навыки (они оказались особенно востребованы во Франции: приходилось удерживать от склок враждующие фракции Сопротивления) делали его кем надо, где надо, когда надо.

Они с полковником допили свой виски и вернулись в замок, чтобы обсудить предстоящую операцию – нападение на аэродром возле Тобрука.

Прежде чем закрыть за собой дверь, он оглянулся. День клонился к закату, темнело – шотландская зима. Пегас покрывал крыльями полнеба, Орион охотился среди звезд и галактик. «Им наплевать на меня, – подумал он. – Наплевать на мою жену, наплевать на бойню, которую я помогаю остановить». Он уже тогда прекрасно понимал, что его могут убить – так же умело, как убивает он сам. Но он ведь поэт? Дипломат, который верит в силу слова? Не просто вояка, как отец и все их предки, чьи портреты смотрели на него со стен в каминном зале?

И вот он снова здесь, в Оукборн-Холле, и женщина, на которой он женат почти десять лет, страшится и не понимает его, и жалкие клочья того, кем он так надеялся стать, или отмерли, или не имеют уже никакого значения.

– Извини, не знаю, что на меня нашло, – сказал он и попробовал изобразить нормальный разговор. – А что у нас на обед? Вряд ли каре ягненка.

Она посмотрела на него с таким изумлением, как будто олененок ожил и упрыгал обратно в рощу.

– Есть хлеб и тушенка.

– Ага. – Ну да, так он обычно и обедал. У себя в комнате. И ужинал иногда тоже.

– Стивен, спасибо, – сказала она с неожиданным чувством. – Оленя надо было убить, для его же блага.

Он отвернулся и зашагал прочь. От настоящего, от прошлого, от памяти о ее крови на руках, о тепле и запахе этой крови. В то утро, в августе 44-го, он понял, что ни у кого нет права изображать Всевышнего.

Глава 22

На протяжении нескольких следующих дней, когда Стивен изредка появлялся к обеду или ужину, Элис молчала, разве что иногда делилась какими-нибудь повседневными новостями. Он что-то бурчал в ответ, а