Запертый сад - Сара Харди

– Я бы взял все на себя, – вздохнул он.

– Стивен, это из-за меня? Ты не хочешь детей со мной?

– Господи, сколько раз тебе повторять! Это не имеет к тебе никакого отношения! Дело в жестокости мира, а не в тебе!

– Это не аргумент. Я знаю, случились ужасные, ужасные вещи. Если мы способны на самые страшные зверства….

– Если?

– …то мы способны и на противоположное. На красоту. Этот мир – опасное место, это так же верно, как то, что мы все умрем. Но это не мешало людям жить, и они могли радоваться, несмотря ни на что. Люди воюют. И, наверное, всегда будут воевать. Но ты слишком умен, чтобы считать, будто из-за этого мы должны сдаться.

– При чем тут ум? Первое, что человек делает на войне, – это выбрасывает на помойку все свое драгоценное образование, всю тонкость, всю способность видеть обе стороны медали. Вместо этого ты становишься настолько узколобым, насколько возможно. Я прав, он нет. Так что я имею право на что угодно, на любые зверства.

Он видел, как она отпрянула: какие зверства могут быть на его совести? Нет, он не скажет ей. Он никому не скажет.

– Стивен, что бы ты ни сделал, ты не можешь брать на себя всю вину. Не ты начал войну. Умоляю тебя, пойми это.

– Они первые начали, – передразнил он ее, – они нехорошие, я хороший. И знаешь что? Герои – а некоторые, прости господи, считают меня героем – это те, кто умеет видеть мир черно-белым. Иначе они не справятся со своей работой. Так что нет, Элис, я не приведу ребенка в мир, чтобы он страдал так, как я заставлял страдать других.

Она перестала барабанить по столу, сцепила руки так, что суставы побелели.

По крайней мере, с этим теперь покончено, сказал он себе. И говорить больше не о чем. Если она захочет развода, так тому и быть.

Он демонстративно посмотрел на часы:

– Мне пора.

– Подожди! Ты должен мне ответить. – Ее лицо стало пепельно-серым, в глазах появился стальной блеск. – Ты считаешь, что не заслуживаешь счастья, да? Вот в чем проблема.

Он молчал.

– Я не знаю, за что ты себя наказываешь, что ты сделал такого, что нельзя простить, но почему я должна быть наказана? Может быть, все твое раскаяние, вся твоя вина – эгоизм?

– Тебя там не было, – сказал он, вставая. – Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Это как раз и есть справедливость, для разнообразия.

Глава 24

Выйдя на террасу, Элис облокотилась о балюстраду, прижалась щекой к холодному камню.

Развод.

Одно это слово вызывало ужас: снова потеря, снова разрушение. Она пнула побег ежевики, пробивающийся сквозь каменные плиты, сломала его у корня.

Она предвидела этот разговор, но цеплялась за надежду, что рано или поздно ее любовь заставит Стивена передумать. Теперь эта уверенность казалась ей смешной – ведь она воображала разговор с тем любимым, нежным человеком, за которого когда-то вышла замуж.

«Какая глупость, какая самоуверенность, – думала она, обрывая одуванчики в щербатой каменной вазе, – верить, что можно вот так просто преодолеть то, что натворила война за эти шесть лет. Посмотри в глаза реальности, Элис Рэйн. Вот она, перед тобой. Нет никакой победы для Стивена. Да и для тебя. И для всех тех тысяч людей, которые вдруг обнаружили, что нацисты все-таки захватили их сердца и души, навеки лишив нас надежды на мир».

Она ходила взад-вперед по неровной террасе, растрескавшейся от проклятого крестовника, который поглощал воду и питательные вещества, круша все на своем пути. Она растерла стебель между пальцами. В голове звучал голос отца, который говорил ей, что за крестовник нельзя браться без перчаток, что его необходимо сжигать. Он ядовит для лошадей, а если начнет разрастаться – его уже ничем не остановишь.

К черту крестовник. Она втоптала его в землю. Но тогда ведь и лошадей к черту, и разве не так все это начинается. Тебе становится безразлична одна жизнь, и не успеешь оглянуться, как ты уже готов закрыть глаза на любые зверства. Как это Стивен сказал? «Так что я имею право на что угодно, на любые зверства».

Она потерла ладонями глаза, вспоминая то, что прочитала в новостях о Нюрнбергском суде, о злодеяниях, на которые способны люди. Но ее муж? Ведь нет же?

«Я люблю его», – прошептала она. Но прозвучало это неуверенно. «Я люблю его», – сказала она уже громче. Но другой голос словно переспрашивал: «Да ну?»

Она ударила ладонью о камень, сильнее, чем хотела, но боль позволила ей затуманить ужасную мысль – что, может быть, она уже не любит Стивена, что ее терпение достигло предела.

Но что же ей делать?

Она точно не будет плакать. Она была хорошо обучена не лить слезы. Через несколько месяцев после смерти матери она спросила отца: «Ты когда-нибудь плачешь?» Он так посмотрел на двенадцатилетнюю дочь, что она окаменела под этим взглядом, и отрезал: «Что толку?» И тут же схватил ее за руку и отвел в теплицу.

Работа, работа и опять работа. Так он спасался.

«Вот и мне надо работать», – подумала она, оглядываясь на дом с его пустыми окнами, с вьюном, разбросавшим по стенам свои побеги. Жизни не хватит на то, чтоб не дать этому этому огромному мавзолею рассыпаться в прах.

Но у нее не было сил проводить еще один день с вещами мертвецов. Она провела пальцем по прихотливому узору лишайника, разросшегося на каменном безголовом льве, и взглянула на свои наручные часы – Стивен подарил их ей в тот день, когда уезжал во Францию в сентябре 1939 года. Было всего десять.

Еще один день, который надо прожить. Ей показалось, что на ее шее затягивают петлю. «Дыши, – сказала она себе. – Дыши».

«Solvitur ambulando», – говорил отец. «Все разрешается ходьбой». Может быть, оттого, что за один раз отец мог пройти не больше чем четверть мили, он хотел, чтобы она ходила за него, делала то, чего он делать не может.

Но она устала от того, что отец постоянно проникает в ее мысли. Прямо сейчас она слышала: «Не выходи замуж! Если Стивен прав и будет война, неизвестно, кем он станет, когда она кончится». Тогда она излучала уверенность и горячо возражала отцу. «Люби его, – говорил отец. – Но замуж не выходи».

Ее сестра Кэтрин говорила то же самое, даже предлагала отправить ее к врачу, который давал противозачаточные средства