Запертый сад - Сара Харди

грудой осколков, и побежал, продираясь сквозь колючий кустарник, по неровной земле, пока не достиг маленькой дверцы, повисшей на петлях. Он бросился внутрь, в сад за стеной.

Сначала ему показалось, что ничего не произошло. Наоборот, сад преобразился за те несколько недель, что он тут не был: клумбы расчищены и вскопаны, здесь скоро что-то посадят; сухие ветки собраны в кучи, их скоро сожгут; дорожки подметены. Но потом в дальнем углу он заметил Элис Рэйн, которая стояла на коленях посреди крапивы.

– Что с вами? – вскричал он, бросаясь к ней. Подойдя ближе, он остановился в ужасе. Ее руки были покрыты красными полосами, распухшими, как будто вот-вот вздуются пузыри.

– Что случилось?

– Ничего.

– Но вы кричали!

– Тут была гадюка. Я закричала и спугнула ее. – Она откинула волосы со лба. – Не беспокойтесь, она не вернется.

– Я не беспокоюсь о гадюках!

Рукава ее рубашки были разорваны, щека оцарапана, ему хотелось крикнуть: «Я беспокоюсь о вас!»

– А зря, – сказала она. – Эта внезапная жара выманила змей наружу. Но они боятся нас еще больше, так что, если видите гадюку, кричите.

Потом, к его ужасу, она схватила побег крапивы голыми руками.

– Что вы делаете?

– Готовлю почву, – ответила она, пытаясь вытянуть толстый стебель.

– Это безумие! Вам нужны перчатки!

– Мне надо выдрать эту крапиву, – сказала она, вырывая стебли вместе с желтыми корнями.

– Но не так же!

– Через некоторое время перестаешь чувствовать жжение.

– Но посмотрите на себя! – Он попытался отнять у нее крапиву, но тут же отдернул руку. – Они жгутся, как… Пожалуйста, остановитесь!

И он схватил ее за руки, чтобы она перестала причинять себе боль.

Она не отдернула рук, когда его пальцы сжали ее запястья. На одной руке он видел черно-желтые синяки, на костяшках пальцев был глубокий порез.

– Вы порезались, – сказал он.

Она пожала плечами. Ее руки безжизненно лежали в его руках.

– Но зачем вы это делаете? – снова спросил он.

Она наклонила голову. Он осторожно сжал ее правую руку.

– Леди Рэйн?

– Я восстанавливаю сад, – сказала она, глядя мимо него.

– Но посмотрите… – «Посмотрите на себя», – хотел сказать он. Но сказал только: – У вас заноза, колючка впилась в ладонь.

– Если сравнить это с другими проблемами, то колючка – мелочь, – ответила она.

– Но если она воспалится, будет уже не такая мелочь. Леди Рэйн? – Она опустила глаза. – Позвольте мне.

Но его ногти были подстрижены слишком коротко.

Он поднял ее израненную руку к своему лицу и, прижав губы к ее ладони, вытянул шип зубами. И сразу же отпустил ее.

Но вместо того чтобы опустить руки, она осталась стоять, вытянув их, заставляя вспомнить Оливера Твиста, который просит еще каши. В этом жесте было что-то отчаянное, и он тут же обхватил ее руки ладонями.

Айвенса этому учили. Иногда нельзя сделать ничего, только сидеть с людьми и держать их за руку. Он чувствовал беззащитность ее рук, покрытых порезами, царапинами, синяками. Но чувствовал он и их силу. Ведь вся эта работа в саду требовала недюжинных усилий. И мыслями он снова вернулся к цветущим деревьям, чьи цветки может унести малейший ветерок, – а в то же время они достаточно выносливы, чтобы расцвести невероятной, восхитительной жизнью, как и ее руки с их властью строить и разрушать, – и еще, подумал он, чувствуя, как она держится за него, еще любить.

Мысли его путались. Любить, быть любимым в ответ. Как он мечтал об этом…

Он наплевал на все, чему его учили, и нарушил молчание.

– Вы преобразили этот сад, – сказал он. – Наверное, теперь вы можете вырастить в нем все что угодно. Что же это будет? Я надеюсь уговорить вас на еще одну ботаническую лекцию.

На это она ответила полуулыбкой.

– Вот, значит, как это выглядит? Будто я читаю лекции?

– Вовсе нет.

Она вздохнула:

– Раньше здесь выращивали много всего вкусного. Экзотические фрукты. Но на это нужны деньги. Яблоки хорошо бы росли, но даже это требует больших вложений. – И тут она удивила его внезапным вопросом: – Ваша мать жива?

– Нет, но при чем тут…

– Когда она умерла?

– Два года назад.

– Как?

– От пневмонии. – Айвенс увидел на ее лице сочувствие, но он был твердо намерен не говорить о своих потерях. – Почему вы спрашиваете?

– Я все думаю о своей матери. После ее смерти я любила смотреть, как отец работает с садовниками. Лучшие из них относились к розам как к детям – гладили листья, словно щечку ребенка, думали: что им нужно? Подкормить? Полить? Больше солнца? Меньше солнца? Не надо меня жалеть. Есть много младенцев, которые потеряли матерей. Я свою хотя бы помню. А ваш отец?

– Он тоже умер, но… – Он не хотел, чтобы Элис перевела разговор на него, но она уже спрашивала, когда умер его отец. –  В 1918 году, – ответил он. Отцу было всего двадцать два, когда ледяные воды у западного берега Шотландии сомкнулись над его головой, всего за несколько дней до Перемирия.

– Получается, вы его не знали? – Он помотал головой. – Война?

– Да.

– Что же мы сделали? – воскликнула она. – Наше поколение? Чтобы заслужить такое? И Стивен убежден, что будет третья война. А он был прав насчет прошлой.

Ее лицо исказилось, казалось, она вот-вот расплачется, но вместо этого она обвела взглядом сад.

– Но прямо сейчас у нас есть все это.

Горизонтальные лучи заходящего солнца подсвечивали сад, и Айвенсу показалось, что они стоят вдвоем в центре сверкающей зеленой призмы.

– Какая невероятная красота, – сказала она.

Ее лицо было совсем близко; она словно умоляла его о чем-то. Но что он мог сказать? Да, красота – это дар небес, величественный, драгоценный. Но этого недостаточно, потому что есть еще радость положить голову на любимое плечо, соединить губы, лежать вместе, соприкасаясь обнаженными телами, как Адам и Ева.

Нет, этого он сказать не мог. Он – приходской священник, она – глубоко несчастная замужняя женщина, ждущая от него помощи, а он может думать только о том, как его губы коснулись ее ладони, когда он вынимал занозу, и как бы ему хотелось обнять ее и прижать к себе так сильно, как это только возможно. Второй раз за этот день он молился: «Господи, дай мне сил».

Он отступил, увеличивая расстояние между ними, и спросил:

– Сэр Стивен говорит с вами о войне?

Она подняла брови, как будто он задал ей самый дурацкий вопрос на свете.

– Мало ведь кто говорит, – объяснил он. – Хотя есть и исключения. Но мы оторвали этих мужчин от всего, что они знали, довели до животного состояния, а