Запертый сад - Сара Харди

– То, на что мы сделали их способными, – пробормотала она.

Он оглядел ее с головы до ног, целомудренно и профессионально, убеждал он себя. Слишком многие мягкие, спокойные мужчины вернулись с войны и стали затевать бои дома с такой яростью духа и кулаков, какую в них никто бы не заподозрил. Он видел резкость, граничащую с жестокостью, когда ее муж говорил с ней, слышал деревенские сплетни, что он спит один на чердаке.

Все пропадает зря! Эта красота! Эта женщина!

Он объяснял себе, что на самом деле хотел отпустить ее руки, что это она его не отпускает. Что с ним? Это надежда, подаренная доктором Даунсом? Прикосновение ее кожи? Он и раньше держал женщин за руки, но ее руки дотронулись до пустоты его короткой жизни, и теперь чувство потери было невыносимым. В последние несколько недель он с удовольствием вспоминал вечер, когда они вместе слушали музыку. Со слишком большим удовольствием. «Потому что я хочу ее, – подумал он. – Я хочу ее». И, признав это, он отнял свои руки, сложил их на груди, силком возвращая себя к роли священника.

Она сказала с ноткой обычной своей воинственности:

– Вы, наверное, думаете, что эти нежные краски, этот сладкий аромат – сплошная любовь. Но растения жестоки! Видите вон ту жимолость? Видите, как она обвивается вокруг клематиса – вокруг того, что от него осталось, – и душит его, словно кому-то на шею накинули петлю или кого-то вешают на фортепианной струне. Они такие же, как люди.

– Нет, они ведь всего лишь растения! В отличие от людей, у них нет выбора.

Она снова пожала плечами:

– Вы думаете, у нас был особый выбор на войне? Если бы мне приказали совершить нечто ужасное и сказали, что иначе умрет мой ребенок, я бы сделала что угодно. Я бы могла совершать чудовищные вещи, чтобы защитить тех, кого люблю. И себя, конечно. Люди – низменные существа. Пожалуйста, не смотрите на меня так. Это правда. Достаточно почитать в газетах про Нюрнберг. То, что мы делаем друг с другом, – такое абсолютное зло, что иногда хочется взять лопату, выкопать яму, лечь туда и засыпаться землей, чтобы больше не переживать этот ужас.

Что она говорит? Она хочет умереть?

– Послушайте! – произнес он яростно. – Для меня…

И инстинкт, который оказался неожиданным, хотя он его и послушался, велел ему взять обеими руками ее лицо и поднять его, чтоб она посмотрела ему в глаза.

– Вы так же полны жизни, как эта земля, это цветение, сама весна.

Ему пришлось удерживаться, чтобы не погладить это прелестное, измученное лицо, но как раз когда он уже хотел опустить руки, она поднесла свои пальцы к его пальцам, чтобы ее щека осталась в его ладони. Потом она закрыла глаза. Все это длилось секунду, но он ощущал ее так остро, что испугался: он мог совершить что-то непоправимое, греховное.

Он опять сделал попытку отступить, но она все еще удерживала его.

– Надеюсь, вы правы, – сказала Элис и сжала его ладонь в своих. – Но если даже и нет, это самая чудесная вещь, которую мне говорили за долгое, долгое время.

И она поднесла к лицу его пальцы и поцеловала их.

Это поцелуй мира, сказал он себе: древний обычай желать своим сестрам и братьям во Христе любви и благодати. Он торопливо рылся в памяти, стараясь припомнить тексты, которые читал в колледже, в то же время ощущая, как ее волосы упали на его запястье, чувствуя ее божественный запах – земли и персиков. Блаженный Августин: «Когда губы твои к губам брата твоего приближаются, пусть и сердце твое от сердца его не отдаляется». Мир вам, говорит такой поцелуй.

Но может быть, это больше чем поцелуй мира?

В ту секунду, когда он задался этим вопросом, она отпустила его.

– Простите, – сказала она. – Я все о своем. И о своем.

Она взглянула на часы:

– О Господи!

Элис подняла с земли садовые вилы, положила их на тачку и покатила ее к сараю, бросив через плечо:

– Вы, должно быть, торопитесь к чаю. Я вот ужасно проголодалась.

Он стоял, чувствуя себя покинутым, пока она деловито убирала садовые инструменты. Что сейчас произошло?

Ничего. Он – просто нелепый викарий прямиком из романа Джейн Остен. Потерял голову из-за хозяйки поместья, но его самым унизительным образом вернули с небес на землю – он всего лишь неуклюжий хворый священник.

– Все! – улыбнулась она, вновь облачившись в свою защитную броню. – Спасибо, что выслушали.

Они вместе дошли до развилки, где расходились их пути.

– Я знаю, что сейчас у всех трудное время и мне повезло больше многих.

Она избегала смотреть ему в глаза, взгляд ее был устремлен вперед, на пастбище, где вороны кружили и каркали над пасущимися овцами.

– Ягненок, наверное, умер, – сказала она. – Или они пытаются его прикончить. Нам-то обещали синие колокольчики и белые скалы Дувра. А я теперь только и вижу что ворон, жрущих падаль.

Глава 27

Стивен вскочил с кровати, вытер пот дрожащей рукой. Каждую ночь повторялось одно и то же. Он взрывал мосты, пускал под откос составы, поджигал нефтебазы – но какое бы задание он ни выполнял, каждый раз, каждый раз все закачивалось как прежде: он оказывался с тем самым трупом на руках, и смутно знакомые призраки сжимали его в кольцо. Ускользнуть не удавалось. Он мчался вверх по винтовым лестницам, которые тут же растворялись в воздухе, падал в бездонные ямы, собаки неизбежно догоняли его, и он просыпался, сжавшись в комок, чувствуя вес мертвого тела на руках.

Сдерживая дрожь, он протянул руку за стаканом воды. Теперь он боялся не СС, не горящей бумаги, которую засунут под рубашку, не рук, удерживающих его голову под водой. И уж точно не смерти. Он каждый раз просыпался в ужасе оттого, что невозможно убежать от себя, – от того, кем он стал.

Он подошел было к столу, чтобы зажечь свечку, но передумал. В комнате и так было светло – идеальный желтоватый круг полной луны светился в черном небе.

В войну он страшился такой луны и ждал ее. Иногда ему смертельно хотелось, чтобы ночь оказалась облачной, полет отменили и он мог провести в Англии еще целый день. Но это значило, что надо будет сидеть как на иголках