Жакаранда - Гаэль Фай

Я нажал отбой и зарылся лицом в диван – прокричаться. Потом вышел, чтобы подышать и прийти в себя. Вечно эта непробиваемая стена, из-за которой любой разговор переходит в ссору. Как передать Клоду, что сестра снова решила его бросить, причём тогда, когда была ему нужнее всего?

Ноги несли меня сами, и скоро я оказался в переулках Ньямирамбо. Бары ломились, посетители внутри уже всерьёз захмелели. Спиртное уносило житейские тяготы, облегчало боль. Сдержанные при свете дня люди с наступлением темноты становились безрассудными и упивались до неприличия, до безумия, надеясь забыться, сбежать от себя, вырваться на пару часов из своей головы и серых будней, вычерпать наружу скорбь и заглушить бередящие память мысли. Память палачей, память жертв. Неисцелимую память страны.

Я бродил по улицам наугад, выгуливая свою грусть, как собаку. Ещё не закончив прокручивать в голове разговор с матерью, я вдруг оказался перед входом во Дворец. Я помялся на месте, думая уйти. Смотреть в лицо Клоду будет тяжело. Но той безутешной ночью мне нужен был кто-нибудь рядом. Клод с Сартром, уже пьяные, с красными от усталости глазами, развалились на автомобильном сиденье посреди двора, и пивные бутылки валялись у их ног как военные трофеи. Я подсел к ним.

– Подозреваю, после случившегося вы отмените прощальную вечеринку?

– Наоборот, ещё один повод напиться и забыться, – ответил Сартр, передавая мне бутылку.

Каждый молча отпил из горла. Когда Клод спросил, говорил ли я с матерью, я ответил: “Ещё нет”.

22

Назначенный день настал. Утром в субботу Стелла вытащила меня из постели. Она оделась в самое красивое платье и лаковые туфли. Накануне Евсевия сводила её в парикмахерскую, сделать причёску по особому случаю. От нетерпения Стелле не стоялось на месте. Сочинение она выучила назубок, сто раз перечитала его, работая над подачей, продумывая интонации, скорость, даже позу. Когда пора было садиться в машину, я видел, как она тайком прошептала что-то жакаранде в саду. На исполинской парковке у школы уже стояли сотни внедорожников, седанов и кроссоверов. Ученики с родителями были при полном параде. Ожидалось, что приедут важные лица, несколько американских филантропов специально прилетели из Штатов, и ходили слухи, что первая леди страны тоже будет. Мы проводили Стеллу до классов за спортзалом, в которых дети готовились исполнять на сцене камерную музыку, балетные номера и традиционные руандийские танцы, речи в защиту экологии и сценки на тему силы духа и народного единства. Стелла поцеловала нас и, со счастливой улыбкой, скрылась в шумном рое репетирующих. Пока мы шли во внутренний двор, где должен был состояться концерт, Евсевия каждые пару метров останавливалась поздороваться с коллегами по парламенту, иностранными дипломатами, высшими армейскими чинами, которые собрались здесь, чтобы обозначить свой статус и убедиться, что разорительные суммы, которые они платят за своих чад, расходуются с умом. Вдруг перед нами снова возникла Стелла, с оскорблённым видом.

– Я уже не читаю сочинение.

– Что? – удивлённо переспросил я.

– Ко мне подошёл какой-то человек и сказал, что жюри ошиблось и на самом деле выбрали другого ученика.

– Идите за мной, – велела Евсевия. – Я этого так не оставлю!

Завуч принял нас холодно, повторив про путаницу при отборе. Евсевия настояла на разговоре с директором, но тот сказал, что не в курсе. Все перекидывали нас друг к другу. Вскоре всё прояснилось: выбранный в последний момент ученик написал хвалебное сочинение про своего отца, который сидел в зале и был одним из самых заметных министров в правительстве; на администрацию школы надавили, и она сдалась. Делать было нечего. Оставаться на празднике Стелла отказалась и проплакала весь путь домой, уязвлённая несправедливостью, а после на весь день заперлась в своей комнате.

Не зная, чем себя занять, Евсевия уехала в офис. Работа была её зависимостью, способом держаться на плаву, не дававшим погрузиться в собственный внутренний хаос. К вечеру, когда я собрался выходить, Стелла появилась в дверях моей комнаты.

– Ты идёшь во Дворец? – спросила она, стоя на проходе, в её голосе больше не было грусти. – Там будет много людей?

– Думаю, да.

– Возьмёшь меня с собой?

– Боюсь, это место тебе не совсем по возрасту.

– Я пойду, – сказала она непреклонно. – И прочту сочинение там.

– Честно говоря, не думаю, что это хорошая идея. Там вечеринка, будет шум и бедлам, совсем не та атмосфера.

– Ничего страшного.

– И кроме того, там большинство не знают французского, они не поймут.

– Я прочту на киньяруанда.

– На киньяруанда? Это ведь ещё перевести надо…

– Уже.

– Ты что, всё сочинение перевела?

– Да. Я знала, что во Дворце сегодня праздник. Слышала, как вы обсуждали это в те выходные, на озере, так что когда мы вернулись сегодня, я заперлась и села за перевод. Это последний шанс прочесть его, пока ты не уехал во Францию.

– Вот ведь, а я-то думал, ты весь день в кровати валяешься.

Стелла впилась в меня взглядом, и я понял, что в эту секунду для неё нет ничего важнее. Мне оставалось только предупредить Сартра, Клода и Евсевию, что вечером Стелла прочтёт свой текст про Розалию во Дворце – на большой прощальной вечеринке по случаю выселения.

Время взяло своё. Дети Дворца стали гражданами, родителями, уважаемыми мастерами, честными торговцами, ревностными христианами. Другие, кого не было в тот вечер, уже умерли, а если и нет, то почти – их косили болезни, драки, безумие, спиртное, голод, самоубийства или всё сразу. Кое-кто узнавал меня и хлопал по спине, обнимал, тронутый тем, что я тоже здесь, с ними, на этом грандиозном финальном аккорде, торжественном закрытии их республики бездомных детей. Бывшие майибобо привели свои семьи, друзей, к ним присоединились друзья друзей и соседи по району, заставшие Дворец в его славные годы. Стелла снова надела парадное платье, уложила волосы и даже нанесла на веки немного теней. Она ждала под авокадовым деревом, скрестив за спиной руки, в одной из которых держала листы с текстом, как заправская актриса. Сартр запретил выносить ящики с пивом, пока не прибудет Евсевия и мы не почтим память Розалии. Иначе ни у кого не хватит терпения слушать девочку, ведь едва первая пробка слетит с бутылки, как ночь превратится в бесконечные пьяные виражи, до самого утра. Клод сколотил из каких-то досок небольшие подмостки, и первым на них взошёл Сартр. При виде его собравшиеся оглушительно захлопали, засвистели, закричали, скандируя: “Папа! Папа! Папа!” – прозвище, которым все эти годы майибобо звали Сартра, совсем юного, но по-отечески заботившегося о каждом. Как только он заговорил, во дворе появилась