Праведные убийцы - Инго Шульце

Я обернулся, держа под рукой подписанную книгу с изуродованной суперобложкой, и посмотрел на публику. Через второй ряд как раз пробирался длинноволосый мужчина в короткой кожаной куртке. Он опустился на последний свободный стул.

Надо всеми, сидя на приставной лестнице, возвышался хозяин дома — наклонившись вперёд, втянув голову в плечи, он будто боялся удариться о потолок. Он махнул мне, активно подзывая жестами к кассе, встал рядом и указал на стол — мне следовало сесть на него. Между полных щек его круглой головы резко выделялся острый нос.

Спустя два часа, когда первые посетители уже начали расходиться, он вручил мне книгу.

— В этой стране грамматика Каэги есть в продаже только в антикварных магазинах. Поэтому я вам советую приобрести этот неплохой экземпляр, если вы таковым еще не владеете.

Помимо месячного проездного билета у меня с собой была лишь мелочь.

— Давайте сюда!

Я высыпал монеты в его протянутую левую руку, другой он начал выбирать их по одной, затем сжал в кулаке и оттопыренным указательным пальцем вбил сумму в размере трех марок и шестидесяти двух пфеннигов в устрашающий кассовый аппарат. После повернул ручку — выскочил ящик. Он принялся раскладывать выручку по отсекам, точно птица, кормящая птенцов. Он стоя заполнил квитанцию, поставил печать и передал мне этот каллиграфический лист. Согласно данному документу, некий «студ. филол.», носивший мое имя и фамилию, являлся владельцем «Краткого школьного пособия по греческой грамматике» Адольфа Каэги 1896 года в шестом издании. Таким образом, и я был повышен до статуса клиента в «Магазине антикварной книги и книжном магазине Доротеи Паулини, владелец — Норберт Паулини», который поблагодарил меня за покупку в письменной форме.

Тогда я был уверен, что наилучшим образом смогу выразить почтение и благодарность владельцу «Магазина антикварной книги и книжного магазина Доротеи Паулини» тем, что не стану обременять его, пользоваться его вежливостью и вообще оставлю в покое.

В понедельник на проверке портфелей в школе перед осенними каникулами стоял наш классный руководитель. Он с триумфом поднял вверх моего Каэги.

Классный руководитель, не упускавший случая указать на разницу между социалистической «полной средней общеобразовательной школой» и буржуазной гимназией — «ночлежкой», как он называл ее со всем присущим ему пренебрежением, — открыл книгу. «1896 год — Германская империя!»

Когда от меня потребовали объяснений, я — соблюдая конфиденциальность Паулини — ответил, что, к сожалению, социалистического пособия по древнегреческой грамматике не существует. Это привело классного руководителя в бешенство. С его губ дважды сорвалось «н» от «ночлежки». Я надеялся, что он положит моего Каэги или хотя бы прекратит бить книгой по левой ладони.

Через день я как награду получил обратно Каэги от нашего учителя латинского и греческого перед всем классом. Я продержался до трех часов, а затем нажал на кнопку звонка магазина антикварной книги — напрасно, была среда. Паулини услышал историю, дарованную мне его пособием по грамматике, лишь на следующий день. Однако он окончил мою речь одним жестом. При виде двух других покупателей он потерял интерес к этой истории.

Спустя день я бросил Паулини вызов. Он открыл дверь, спросив, чего я желаю, как будто видел меня впервые, затем, правда, весьма любезно пригласил войти и поставил перед моей фамилией, которую он явно только вспомнил, «господин» — до этого ко мне так обращались лишь в танцевальной школе.

— Мои сокровенные желания, — возвестил я, вручая ему лист с пятью названиями.

Паулини выпятил губы. Едва различимый кивок можно было заметить, только сконцентрировавшись на кончике его носа. Двадцать четыре часа назад я расценил бы свое поведение как наглость. Невозможно было лично владеть теми драгоценными книгами, которые я взял почитать под расписку у Шеффеля и из которых я выписал многочисленные пассажи.

Он вернул мне записку.

— Одна есть точно, остальные придется подождать.

С этими словами он подошел к стеллажу справа от кассы, сел на корточки, и в следующий миг она появилась прямо перед моими глазами: «Стоя» Макса Поленца; суперобложка, на монохромных просторах которой одиноко возвышалось имя автора и название, была безупречно гладкой, не запятнанная потными ладонями и библиотечными наклейками.

— Сразу две? — спросил я с растерянным видом.

— Том с комментариями. — Паулини поднял одну из книг несколько выше. — Безупречный экземпляр.

Ситуация ощущалась настолько нереальной, словно мне вдруг разрешили поехать на Запад. Обладание «Стоей» было лишь вопросом денег.

Ситуация была похожа на мою первую покупку. Вот только по великой случайности у меня была с собой двадцатка. Паулини сел за стол. Между нами лежало два тома.

— Авансом.

— Она вам сейчас нужна?

Нужна ли была «Стоя» ученику двенадцатого класса полной средней общеобразовательной школы в пятницу, перед началом осенних каникул?

Я кивнул так же осторожно, как и он до этого.

Я подождал, пока он завершит все процедуры: подтвердит получение двадцати марок и запишет остальные книжные пожелания в специально заведенную карточку.

— Виламовица у нас еще никогда не было. Шадевальдта надо подождать. Пособия по греческой лексике — не проблема, но в запасе нет. Вам нужно будет периодически заглядывать к нам.

Тогда я еще не знал, что Паулини заворачивает проданные книги — если вообще заворачивает — в бумагу. Упаковочная бумага считалась знаком особого отличия. По оттенку она была едва темнее суперобложек. Заворачивал он медленно и добросовестно.

В звонок на Брукнерштрассе я позволял себе звонить, только когда в голове был порядок, а в распоряжении — время. Визиты к Паулини не должны были омрачаться повседневными проблемами и мелкими ссорами. Его магазин казался мне экстерриториальным, как Остров блаженных.

Срочная военная служба, последовавшая сразу за экзаменом на аттестат зрелости, сократила мои визиты к Паулини до двух раз в полгода. К тому же в казарму я мог взять только те книги, которые были изданы в ГДР. Жалованье — если не ошибаюсь, оно составляло 120 марок — я поделил между магазином Паулини и полковым книжным магазином.

Один раз отец обрушился на меня с серьезными упреками — я уже был готов снова надеть форму, чтобы сразу же помчаться на поезд, — поскольку не удосужился за три дня отпуска уделить матери хотя бы двадцать минут и проболтался всё время у Паулини.

В магазине Паулини я нашел то, что искал как писатель, которым стремился стать. Этому соответствовала любимая цитата Паулини, найденная у Новалиса: «Поэзия есть подлинно абсолютная реальность. Чем поэтичнее, тем истиннее». Благодаря ему и его кругу общения я познал, что значила преданность литературе.