Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова

в одиночестве, так и не дождавшись случая представиться. Где-то еще слышны были голоса, но все они не представляли для него интереса. Он вошел в храм. В пустой и темный. Уличные фонари сквозь узкие окна освещали некоторые лики и кое-где еще не прогоревшие свечи. С улицы доносились звуки смеха, но было что-то еще. Какой-то приглушенный разговор. Котовский обладал чутьем на важные разговоры. Это был он.

Котовский сделал пару шагов к алтарю. И оказался прав. В алтаре, с ощущением полной изолированности, беседовали двое. Отец Сергий и епископ, который вдруг нагрянул. Вдруг – потому что Котовский не знал о его приезде. Из-за болезни Дуброва дел у него прибавилось. Но не знать о приезде такого человека – непростительно. И Котовский сделал еще пару шагов. Он умел двигаться беззвучно даже в старых ботинках с треснувшей подошвой. Если эти двое спрятались, значит им есть что прятать.

У алтаря он остановился и сосредоточился. «Славно», «вы же знаете», «кто лоббирует», «не стоит», «молчать» – все эти слова были бессмысленными. Нужно подойти ближе. Но Котовский знал, что перед алтарем деревянный пол, и знал также, что какие-то доски скрипят. И теперь, используя все возможности своего мозга, он вспомнил, как передвигается отец Сергий во время службы, чтобы не наступить на скрипучий пол и не испортить литургию. Быстро повторив шаги священника, Котовский оказался перед вратами, заметив при этом укромное место, где сможет спрятаться.

– К сожалению, мы вас не ждали…

– Выдались деньки, вот и приехал, с Божьей помощью.

Возникла тишина. Говорят без слов? Котовский невольно представил их в сцене свидания Штирлица с женой.

– Благодарю. Этого достаточно. Я остановился в «Дубраве». Завтра отслужу в часовне.

Священник что-то тихо сказал.

– Не стоит. Занимайтесь своей работой.

– Благословите, владыка.

Шаги. Спешные. Котовский спрятался.

– Отец Сергий, его высокопреосвященство очень оберегает вас. Даже слишком. Моя воля – вас бы здесь не было.

Тихий ответ отца Сергия.

– Хорошо. Храни вас Бог.

Облаченный во все черное епископ быстро шел к выходу. Теперь Котовский вспомнил два незнакомых внедорожника на парковке. Он же был занят тем, что высматривал жену священника. Непростительное попустительство – нужно отдохнуть. Он беззвучно побежал к выходу, выскользнул. Если кто-то и заметил, едва ли придал значение. Слишком удался праздник.

Он отправился к набережной. Слишком холодно, чтобы кто-то там гулял. А Котовскому очень нужно было подумать. Много он упускал из внимания.

На нем были ботинки, которые он выменял у Андрея на свои еще московские «нью-бэлансы». Котовскому казался этот обмен почти религиозным. Он с наслаждением наблюдал, как тот примеряет чуть маловатую ему, но такую модную кроссовку. Как он потом ненавидел себя за это. Но любой приступ ненависти проходит. Сейчас Котовский шел, втаптывая ноги в мокрую и холодную землю. Подошва лопнула давно, но ему доставляло какое-то удовольствие ощущать ступнями влагу.

Котовский побежал. Как был – в джинсах и дерматиновой куртке. Все быстрее и быстрее, пока подошвы не сломались. И тогда он не остановился. Ноги подворачивались, в груди ширилась пустота. Такая, что в какой-то момент уничтожит все вокруг. Еще шаг, и еще. Мира больше нет. Нет боли, нет страданий, нет желаний, нет страсти. Нет ничего. Пустота. И чернота.

Он рухнул ничком у самой воды. В ушах шумело, во рту привкус крови, в глазах серый песок, в носу запах… едва уловимые нотки. Чего? Лимона и мяты, немного сухих трав. Ветивера. Тепло… мягкая рука на лбу. Чья? Маленькая и узкая.

– Вставайте, нечего тут лежать.

Матушка Виктория? Это ее голос. Котовский сел. Потер лицо, стряхнул мокрый песок. Вика вглядывалась в него. И во взгляде не было отвращения, только сочувствие. Котовский ощутил жжение в глазах. Не хватало еще расплакаться, как тогда перед отцом в коридоре отделения.

– Что вы тут делаете?

Вика рассматривала его. Изучала. Выискивала что-то. Котовский не ответил и зачем-то потер лоб там, где минуту назад лежала ее рука. Мягкая и теплая.

– Вам нужно встать с мокрого песка, – сказала она. – Заболеете.

Ее участие грозило тем, что он расклеится. Но теперь уже нельзя. Он посмотрел на свои развалившиеся ботинки и покраснел. Впервые за много лет. Она это заметила.

– Не уходите, я принесу вам обувь.

Не дожидаясь его отрицательного ответа, она встала, отряхнула на себе пальто и ушла. Котовский подумал убежать. Но как же ему хотелось увидеть ее еще раз, побыть с ней рядом, ощутить горьковатый запах ее духов, погреться в тепле ее доброты. Что за невероятная женщина. И как она стала женой простого священника? Ей стоило бы быть женой министра, кандидата в президенты, не меньше.

Вика пришла быстрее, чем ожидал Котовский. В руках у нее пара «нью-бэланс», мятных, таких же, какие он выменял на ботинки у одноногого Андрея. Кроссовки подошли. Сорок второй. Колодка немного шире, чем у Котовского. Священник их не развязывает, впихивает так, ломает задник. Спешит, не заботится. Его не интересуют такие вещи (как ожидаемо!). И о внешности он не заботится, стрижется сам, оставляя клоки на затылке, которые все равно его не портят. Котовский завидовал идеальной форме черепа отца Сергия. Голова Котовского была чуть приплюснута на затылке. Мама говорила, что он младенцем часто лежал на спине и оттого мягкий череп принял форму детской подушки. Мать сказала это просто, между прочим, но Котовский разозлился, орал на нее, говорил, что она испортила ему жизнь, обвинял в том, что она лишила его полноценности. Это продолжалось долго, пока отец не заставил его извиниться. Ничто так не пугало Котовского-младшего, как тон отца, когда он заставлял сына извиняться. Было в нем что-то, отчего страх спазмировал мышцы и он ничего уже не мог сказать, а отец знал это, но продолжал настаивать. И каждая секунда ожидания еще больше блокировала связки. Это продолжалось до тех пор, пока Котовский не падал на пол и не начинал биться головой. Он это делал так интенсивно, пока головная боль не затмевала собой все остальные чувства. Отец уходил в другую комнату, а мать пыталась успокоить. И потом Котовский долго плакал у нее на коленях. Позже он научился прятать свой плоский затылок при помощи укладки.

Вика подождала, пока Котовский переобуется, и ушла. Он хотел, чтобы она осталась. Он хотел попросить ее остаться, но горло пересохло и он молча смотрел на удаляющуюся фигуру в слишком элегантном для этого места пальто.

Котовский глядел на свои старые ботинки и сравнивал с поповскими. Они были так удобны, что ему ничего не оставалось, кроме как войти по щиколотку в реку, а потом пройти десяток километров, чтобы бросить старые ботинки через забор Андрею. Кобель залаял, во дворе включился свет, и Котовский убежал. Он