Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова

На воскресную службу Котовский приехал вместе с Оксаной и Лилианой (он решил бывать в храме чаще, пока здесь матушка). Дуброва выписали, но он все еще оставался дома с позорной трубкой и мочеприемником. С ними ему пришлось отстоять и службу самого епископа в его часовне.

Котовский смотрел на отца Сергия, пытаясь внять его словам, словам дьякона и хора, но священник будто избегал глядеть на него, прятался. Котовский попробовал приблизиться к матушке, чтобы услышать ее голос, почувствовать запах, увидеть улыбку. Но она взглянула на него лишь раз, быстро и холодно, как будто вовсе не было в ней доброты, от которой его сердце билось так сильно, что он не мог спать. И он ушел, не дождавшись конца службы.

Дома он позвонил матери. Хотелось услышать, как она скажет, что любит его и скучает, что ждет его дома. Котовский ей ответит, что ему надо работать, и положит трубку. Не спросит, как дела у папы, не скажет в ответ, что тоже любит ее и скучает. Только лишь постарается не делать ей больнее. Когда он уезжал, то расплакался на перроне и даже шепнул, чтобы она не отпускала его. Но она смотрела своими добрыми глазами и щебетала что-то про отпуск всем вместе, может, в Крыму или в Абхазии, на Кубу уже нельзя, папе сложно в дальней дороге, да и неудобно это, дорого. Как же Котовскому хотелось тогда пообещать отвезти ее, куда она только пожелает, а она скажет, что ничего ей не надо, только чтобы семья была вместе и чтобы сынок ее любимый больше не чудил.

Котовский вспоминал последние слова матери на Казанском вокзале, пока наконец не услышал родной голос:

– Алло.

– Почему я такой?

– Как хорошо, что ты позвонил. Давно не слышала твой голосок. Как у вас погода? Когда приедешь? Мы на даче баньку построили. Небольшую, без бассейна, но папе на юбилей подарили деревянную кадку, так мы ее под соснами прямо во дворе поставили. Лесенка, конечно, крутовата, у твоего папы колено, но ничего, разрабатываем. Он теперь гимнастику по Бубновскому каждое утро делает, и совсем одышка ушла, и давление снизилось, хоть в космос, мы еще на вечернюю прогулку ходим, до Чистых и обратно, спит как младенец, даже храпеть перестал…

– Мама, почему я такой?

– …

– Мам…

– Сашенька, ты добрый и чувствительный мальчик…

– Я давно не мальчик! Ты это понимаешь?

– Сынок…

И он заплакал. И говорил с ней долго, поставил телефон на зарядку, надел наушники, лег в кровать и говорил. Он говорил ей все, что не мог сказать за двадцать семь лет. И она слушала и говорила, что любит его и что у него все будет хорошо. И он уснул. И почувствовал перед самым засыпанием ее легкую руку на своей голове, она убирала волосы с его лица. А наутро она умерла.

Котовскому позвонил отец. Впервые с тех пор, как они виделись в Москве, дома, когда все еще можно было исправить, когда мама еще была жива. Отец позвонил, когда Котовский еще спал и видел сны, что-то хорошее, он улыбался. Отец сказал это просто, буднично, холодно. И Котовскому захотелось, чтобы отец хотя бы чем-то выдал свою боль, ведь ему больно. Мама умерла от инфаркта, а ведь она даже не болела. «Разрыв сердца», – сказал отец. Ее сердце не выдержало. Оно разорвалось. Он сидел в постели, слушал холодный пересказ отца и думал о том, что это он убил свою мать.

Отец сказал, когда состоятся похороны, и повесил трубку. Котовский знал, что поедет, но знал также, что ехать ему не стоит. Не теперь. Теперь время ускорилось. Тем не менее он купил билет до Москвы и подумал о том, чтобы купить второй билет, но все-таки не купил. Открыл чат и написал:

– Сегодня очень плохой день.

– Хочешь, я приеду

– Хочу. Так сильно, что готов умереть.

– 

Дубров сидел в своем кабинете и думал о встрече с епископом. Человеком деятельным. Обычно такие нравились Дуброву, но этот священнослужитель не вызвал в нем никакого внутреннего отклика. Дубров не мог бы назвать себя высокодуховным человеком, хотя очень старался, и предыдущего настоятеля отца Никиту он почти ненавидел, но не мог не признать, что его службы и проповеди иногда трогали душу, он умел воздействовать. Епископ же не вызвал в нем ничего, кроме стыда, с каким он думал о трубке из своего живота. И, хотя он запрещал себе это, все же чувствовал враждебность к тому, с какой откровенностью тот намекал на пожертвование образа Божьей Матери митрополии. Дуброву пришлось применить все возможные уловки, чтобы пообещать «решить этот вопрос», вместо того чтобы упаковать икону в газету и всучить попрошайке. Но тогда ему бы пришлось объяснять уже детально, откуда она. Нельзя же просто объявить, что бывший бизнес-партнер оставил на хранение, не смог взять с собой в край, откуда едва ли вернется, а как она попала в руки к тому партнеру, и вовсе опасно знать.

Дубров прохаживался по дому, так рекомендовал врач. Ему все время казалось, что он один в нем. А теперь особенно, когда не хотелось оставаться наедине с мыслями. Как так случилось, что дом, который проектировался как семейное гнездо, стал разбитым на отдельные островки. Есть комната сына, о котором он иногда не вспоминал по несколько дней. Есть комната дочери, которая куда заметнее брата, но все же отделилась. Есть комната жены. И, хотя их спальни рядом, Дубров чувствовал, как стена с каждым днем становится толще. В больнице ему казалось, что все наладилось. Но так ему казалось пару дней, пока он был в интенсивной терапии. Он даже не думал о Машеньке. Думал, что она больше не нужна ему, что это очередное увлечение. Простое и мимолетное. Из жалости или чувства вины. Но чем лучше он себя чувствовал, тем больше ему хотелось снова оказаться в тонких потрескавшихся руках этой бедной женщины.

Он проходил мимо комнаты сына, когда дверь открылась и голова сына показалась в щели. Они оба замерли в испуге. Дубров смотрел на Павла, а Павел смотрел на отца, медленно прикрывая дверь.

– Зайди ко мне, – сказал Дубров.

Он возвращался в свой кабинет, как мальчишка, застуканный за чем-то непотребным. Но было совсем наоборот. Кто был у сына? Пока Дубров лежал в больнице, дом, кажется, совсем распустился. Это нужно срочно исправить. Он написал Котовскому, но тот не