Дружок - Елена Антипова

Эдик был первым серьезным парнем Аленки. «Женихи» у нее были и раньше, но разве можно назвать любовью детские признания над тарелкой манной каши? Да, еще в садике лопоухий мальчик Илья подсел к ней на завтраке и сказал: «Я люблю тебя». Но разве это настоящая любовь? Даже тетя Маша, узнав о произошедшем, только посмеялась: «Что он сказал? И только? Может, он пытался пропеть “Я люблю тебя, жизнь”, а ты не расслышала?» Потом был еще один Илья, и еще один, более смышленый. Он подарил Аленке колечко с розовой бусинкой, похожей на пульку для игрушечного пистолета, поэтому на общем снимке группы они сидят на скамеечке рядом. Но поцеловалась впервые Аленка с другим мальчиком, Сашей. Он жил с ней в одном доме и иногда катал на саночках. Однажды она даже была у него в гостях, но от того дня осталось не так много воспоминаний: бисквитный рулет, игрушечный бильярд и Сашина мама, спешащая выключить радиоприемник, из которого мужской голос запел что-то про «убили негра» и «ни за что ни про что». Это было еще весной, а летом, когда они, уже не детсадовцы, а настоящие будущие первоклашки остались на целых десять минут без присмотра, произошло то самое, после чего Аленка еще несколько дней не знала покоя.

Сашина мама сбежала в продуктовый «на пять минут» и оставила их на территории детского сада: «Погуляйте». Там на заднем дворе было что-то вроде огорода: зелень и прочие нехитрые культурные растения. Заборчик, отделявший грядки от пешеходных дорожек, был очень высоким, почти по грудь, но Саша ловко влезал на него и делал переворот назад или вперед, подтягивался, висел на ногах и на руках и, вообще, чего только ни выделывал. При этом он болтал, прерывисто дыша, не сильно заботясь о том, слушает ли его кто-нибудь. Поэтому, когда посреди рассказа о «Черепашках ниндзя» он вдруг предложил поцеловаться, Аленка не сразу поняла, что вопрос обращен к ней. Думала она недолго.

Трудно сказать, нравился ли ей Саша по-настоящему. Теперь, конечно, кажется, что не нравился вовсе. Может быть, потому, что после этого нелепого поцелуя Аленка очень сильно обиделась на него. Еще бы: о главном-то он умолчал. А стоило бы предупредить, еще до того, как он, набрав полную грудь воздуха, подошел к ней, взял за плечи, будто собирается вытрясти из нее душу. До того, как он прижался своим ртом к ее губам, больно расплющив нос. И конечно, до того, как, отпрянув от прижатой к забору Аленки, принялся неистово вытирать губы и отплевываться.

– Ты чего? Давай, тоже собирай слюни и плюйся!

Растерянная Аленка не понимала, что происходит, но на всякий случай начала цедить собравшуюся во рту слюну.

– Ну же, давай! Ты же не хочешь, чтобы у нас дети были?

– Какие дети? – Аленка сплюнула справа от себя, прямо на морковную ботву.

– Мне брат Вадик сказал. Когда мы в деревне были. Он сто тыщ раз целовался…

– Что он сказал? – Второй плевок попал на кудри зеленого горошка.

– Что если поцеловаться и не поплеваться, будут дети. Ты же знаешь уже, не маленькая. Папа поцеловал маму – иии…

В ужасе Аленка принялась отплевываться, будто случайно съела полынный стебель. Страшнее всего было не обзавестись детьми – с этим-то она как-нибудь разберется, – а то, что если эти дети все-таки появятся, мама и папа точно догадаются о том, что они с Сашей поцеловались.

После этого дня они с Сашей не виделись до самой школы. И когда он, наконец, подошел к ней на прогулке и спросил, почему она так надолго пропала и вообще – его она невеста или нет, Аленка ответила, что решила пока побыть ничьей невестой. Саша разозлился и даже бахнул об асфальт газовую зажигалку. Было невесело и отчего-то стыдно. Но угроза обзавестись детьми раньше положенного отступила, и можно было на радость маме подумать немного и об учебе.

С Эдиком они встречались целый год, целовались, конечно, – Аленке теперь не семь, а полных шестнадцать. Но больше, нет, ничего такого.

Мама Эдика – и вправду очень красивая в молодости блондинка – оставила его в раннем детстве на отца и старшую сестру ради водки и свободы, никому, кроме нее, непонятной. И парень, и отец его, умный, до скупости рачительный татарин, не раз говорили о том, что работает тетя Оля в первой психиатрической. И вот здесь, в липком от пота июне, Аленка сложила одно с другим и поняла наконец, что это может значить для нее и Марфы Дмитриевны.

Интермедия 10

Труд

Пятнадцать, шестнадцать и семнадцать лет моих я встретил за стенами ханских садов. И годы эти полны были труда и учения. Белоснежные стены, изразцы и стрельчатые окна я мог теперь не только наблюдать, едва открыв утром глаза, хотя прежде об этом и мечтать себе не позволял. Теперь я сам должен был созидать красоты ханских резиденций. Вместе с отцом еще до восхода мы покидали дом и отправлялись к бесконечной своей работе. Нам доверяли роспись стен и потолков, парадной посуды и другие более мелкие задачи. Я был на месте, при деле. Наконец-то я был дома.

И вся община, почувствовав впервые безопасность и надежду на нескорое продолжение скитаний, ожила, задвигалась в ритме обыденном, размеренном, так давно желанном более манны небесной. И земледельцы, и ремесленники вернулись к своим привычным занятиям, чем были без преувеличения счастливы. Но не было в ту пору никого счастливее меня.

Милая моя Ева в покое и благоденствии расцвела пуще гранатового цвета. В молельный дом стала ходить в белом платье с шитьем по подолу и чепце с брыжами, впервые надела туфельки на каблуке, которые можно разглядеть было каждый раз, когда, молитвенно сложив руки, она опускалась на колени. Особое место, с которого во время службы лучше прочих было видно ее красоту, я буквально отвоевал у герра Фрезе и теперь мог подолгу изучать каждый ее новый наряд, запоминать оттенок выбившихся против свечного света медовых локонов, чтобы потом тщетно пытаться замешать его на палитре.

Но не сразу я нашел имя своему чувству. Детская наша дружба, и долгое странствие, и соседство, стиравшее полагающуюся между юношей и девушкой тень неведомого, не давали мне назвать желание мое смотреть и видеть милую мою Еву любовью. Лишь когда сопливый Ганс – мальчишка Петерсов – толкнул меня под локоть и подмигнул сально, приметив, видимо, как я провожаю взглядом семейство Шмидтов, я подумал: а вдруг да? И как черт меня услыхал: приснился мне следующей же ночью дрянной сон, нечистый, такой, что, пробудившись, долго перед умывальником отирал полотенцем лицо,