Дружок - Елена Антипова

– А глаза? Ты заметила, они у него цвет меняют! – Любочка приподнялась и стала ощупывать пострадавший глаз. – А есть у кого зеркало?

Аленка протянула ей свое, в форме сердечка.

– И что теперь, если сестры увидят ваши болячки? – не могла успокоиться Маша.

– Я правду скажу: что на меня эта бешеная напала. Пусть ее домой отправят! – Катька рылась в тумбочке в поисках своего зеркальца.

Любочка одышливо облокотилась на прохладную стену:

– А я скажу, что в малину лазила за мячом. Я не стукачка.

В повисшей тишине Аленка все еще слышала отзвук своего голоса, громкого и уверенного.

Часть III

Интермедия 9

Сады

– Почему вы терпите?

Этого туркмена я запомнил по отросшей клином бороде, пышной возле лица и кончавшейся почти у самой груди тонким мышиным хвостиком. Он смотрел то на меня, то на отца, думая, что мы не внемлем речи его, потому что не понимаем языка. Но я все понимал – спасибо нечастым школьным занятиям и урокам местных мальчишек. Отец кивнул вопросительно, я перевел. Сверкнув глазами на туркмена, он уставился на меня, будто это я в чем-то провинился, и спросил, не думаю ли я, что могу чем-то помочь. Не сразу поняв, что вопрос обращен не ко мне, я передал его бородатому.

– Я знаю все эти ваши… – Что именно «наше» он знает, я не уразумел. Он продолжал: – Вы могли бы позвать на помощь казаков или нанять охрану за деньги.

Отец на мой неловкий перевод ответил, что единственное, на что мы уповать смеем, так это на помощь Господа нашего, и мы распрощались с туркменом. Но через несколько дней в молельном доме, после проповеди, когда за обыкновение нам стало обсуждать горести наши и прочие насущные дела, я впервые в жизни подал голос.

Мне кажется, не будь угроза нападения на наш дом такой ощутимой, не молись я каждую ночь под одеялом о сохранении жизни отца и чести матери, не знай я того, через что прошли братья мои по общине, никогда бы я не решился подняться в тот вечер со скамьи. И на руку мне было столь редкое обстоятельство, как отсутствие на службе отца моего. Сам учивший меня не браться за дело с неспокойным сердцем, он, срабатывая начерно доску, не удержал ее, и зубило сорвалось ему прямо в бедро. Рана не выглядела особенно серьезной, и к часу молитвы он даже пытался подняться, но не смог выйти из дому, настолько невыносимой оказалась боль. И он дал себе сутки, кивнул матушке: «Идите. Скажи пастору, я буду завтра».

И я воспользовался немощью отца и той отчаянной отвагой, что даровал мне мой неусыпный страх. В гуле голосов, споривших о причинах последнего из нападений, я выкрикнул:

– Братья, дайте слово!

Краем глаза я видел, как матушка прикрыла рот рукой. Все меня знали, но я представился, как это было заведено, и вывалил на толпу, как горох из мешка, свою наскоро скроенную речь:

– Здесь уже говорили об этом. Я ничего не собираюсь сказать нового, просто хочу вернуть вас к одной мысли. Казаки, и туркмены тоже. Они предлагают нам свою помощь, почему же мы отвергаем ее? Можно же заплатить. Жизнь дороже. И сколько можно, сколько можно терпеть…

Я чувствовал, как в носу шевелится позорная слизь, как картина молельного дома размывается, смазываются лица и фигуры. Я закашлялся, но слова больше не выходили из горла моего. Я бесстыдно ревел, закрывая лицо, едва ощущая на бедре теплую матушкину ладонь. Вокруг молчали. Целую, кажется, вечность никто ни слова не проронил, и оттого еще больше было стыдно и жаль себя.

Герр Эпп, вероятно озадаченный моей выходкой, собрал мысли, вернулся к оставленной незадолго пред тем кафедре и сипло заскрежетал, обращаясь ко мне:

– Адам! Мальчик мой. Все мы боимся. Думаешь, раз я стар и страсти людские чужды мне, то и страха в своей душе я не имею? Ты не прав, дитя. А ежели так, то почему же я сам до сих пор не пошел за помощью к воинам, спросишь ты. А я отвечу. Если я заплачу другому человеку, пусть хоть бы даже и иной веры, за то, что он пообещает мне не просто оградить меня от лихих людей, а поклянется ранить и даже убить всякого, кто посягнет на дом мой, останутся ли чисты мои руки и душа? Подумай хорошенько, мой мальчик. Повергая во грех другого, оставляя ему нечистый и злой труд, ты не избегнешь участи грешников. Это ловушка Дьявола, который в последний час посмеется над тобой, ох посмеется…

Проповедник залился страшным хохотом, который, отражаясь от глинобитных стен, был, вероятно, подобен дьявольскому подземному смеху. Мать втиснула мне в руку платок, и я провел по лицу, размазывая слезы. Развернувшись к центру зала, герр Эпп вопрошал:

– А вы, братья и сестры, насколько оскудели в вере своей, чтобы прибегнуть к помощи иноверцев?

В тот вечер так никто и не осмелился поддержать меня. Тем удивительнее было всего через несколько дней обнаружить на площади отряд конников, одетых на русский манер. Они так и остались при колонии, безо всякой платы, и какое-то время берегли наш сон. Но действительно изменилась горестная жизнь наша, как это обыкновенно бывает, после одного совершенно незначительного случая.

Пили чай. В семье герра Шмидта эта традиция переехала с Волги на Амударью без изъятий. Самовар, сахарница с щипцами, блюдца, расписной заварник. Украшала стол восхитительная конфетница. Бывший в доме плотника несколько раз в детстве, я и то запомнил ее и теперь хорошо представляю. Деревянный шарик с плоским основанием, выглаженный так, что кажется, будто он сам вырос, как диковинный плод. И в стенках шарика – круглые окошки, изогнутые немного наподобие очечных линз стеклышки, утопленные в древесную основу и оттого крепко сидящие на своих местах. Смотришь в них и видишь насыпанные внутрь и сверкающие крупинками сахара леденцы. Казалось бы, ни изысканной резьбы, ни сложного маркетри, так любимого русской знатью, но шкатулка впечатляла прежде всего тем, насколько сложно было поверить в ее рукотворное происхождение.

И как раз во время обыкновенного субботнего чаепития нагрянул на двор герра Шмидта один знатный человек из Хивы – Сулейман-паша. Он просил воды для себя и сопровождавших его троих наездников. Едва ли он завернул к дому плотника просто так, я бы поспорить мог, что завлекли его невиданные в этих краях резные столбики для коновязи. Так или иначе, гостеприимство не позволило фрау Шмидт оставить гостей без приглашения к чаю. Те согласились и, разувшись возле входной