Дружок - Елена Антипова

Я очень боялся, что однажды они придут в наш дом. Больше всего я опасался за матушку, которая уже несколько недель не показывалась на людях и даже в молельный дом не шла, а бежала, мелко переставляя крошечные ступни. Я стыдился унизительного нашего положения и был зол. Так и вышло, что у меня появился первый настоящий секрет от отца.

Было бы гнусной ложью, скажи я, что все из туркмен, узбеков и прочих коренных жителей ханства были дурно настроены к нам. В торговле и земельных делах находилось немало местных, готовых помочь советом, или просто приятных улыбчивых мужчин, не знающих ни по-русски, ни по-немецки, но с мягким и открытым Господу сердцем. Один из них, грузный бородач – не человек, а пузырь в красном халате, – прослышав, видимо, о горестях наших, пожалел меня. Дождавшись, когда отец мой отвлечется на покупателя, он подозвал меня, как щенка, и быстро протянул что-то длинное и тонкое, обернутое жесткой тканью. Повинуясь добрым, смеющимся глазам толстяка, я спрятал подарок в соломе на дне арбы, в которой по обыкновению мы привозили в базарный день наши работы. Дома уже, с темнотой, под предлогом природной надобности я вышел на двор, отыскал сверток, развернул тряпицу и чуть было не взвизгнул по-девчачьи.

Признаться, за остаток дня я многажды представлял, что увижу в складках переданной мне материи. Я закрывал глаза и чаще всего видел в руках своих золотое вечное перо, как то, что торчало из чернильницы герра Эппа, или же представлялся мне удивительно точный резак. Судя по весу и небрежной упаковке, это вряд ли могла быть конфета. Но вдруг это какое-то необыкновенно плотное лакомство туземцев? Облекают же они насаженные на нити орехи виноградным соком, могли и еще что-то выдумать. Но то, чем в реальности оказался подарок пухлого туркмена, поразило меня страшно. Долго еще, думается, не менее часа прижимался я к стене нашего временного дома, пытаясь успокоить сердце, в то время как сверток, брошенный мною на земляной пол двора, глядел на меня ледяной сталью.

Подлый иноверец подсунул мне нож. Верного имени этого оружия я не знал, но деревянная рукоятка его напомнила мне матушкины кухонные ножи и вилки, купленные здесь, у местных мастеров. От них страшный подарок отличался только лезвием, длинным, к концу своему утончающимся и немного загибающимся вверх. Длиною клинок был примерно от сгиба локтя моей руки до запястья. Осмелев, я поднял его и повертел в руках, пытаясь при свете луны разглядеть получше. Но в доме кто-то скрипнул дверью, и я, не вполне понимая, что делаю, небрежно укутал лезвие тканью и засунул нож в рукав. На пороге я столкнулся с сонным отцом, которому, на мою удачу, было не до расспросов. Стараясь не шуметь, я дошел до кровати и сунул жуткое свое имущество под верблюжий матрас. Когда, уже перед рассветом, после долгих бессонных часов я наконец забылся, приснилось мне, будто будит меня матушка криками: «Адам! Адам! У тебя вся кровать в крови!»

Я вскочил на постели, но даже после того, как понял, что то был сон, долго не мог успокоиться, не ведая, что теперь делать с новым моим секретом и где скрывать его от глаз домочадцев. До завтрака меж тем оставалось не более получаса, и, конечно, я не придумал ничего лучше, чем распороть матрасный бок и скрыть нож в наполнявших его нутро комьях верблюжьей шерсти. Но весь день за работой не отпускала меня мысль о нем. Не будучи разоблаченным, назавтра я трепетал куда меньше, а к воскресенью и вовсе осмелел и наедине с собой развернул тряпицу прямо в комнате, при дневном свете. Нож все равно пугал меня своей тяжестью, холодом стали и остротой. Ту же материю, в которой я хранил его, он разрезал без усилий, даже скрученную в жгут.

Разумеется, ни отцу, ни матери я о ноже не сказал. Не знаю, на что я надеялся. За грех этот я на каждой службе просил прощения у Господа, но однажды понял, что в сердце своем молюсь не от понимания тяжести проступка, а из боязни быть разоблаченным. Хорошо, что довольно скоро мне представился случай расстаться с тяготившей меня тайной.

Обозленные после убийства молодого герра Адамса, парни нашей колонии в редкие свободные часы начали собираться на вытоптанном месте на берегу Амударьи после заката. Начало этим таинственным встречам положили старшие из трех братьев Янцен, не желавшие «быть овцами на заклание». Их товарищам было от пятнадцати до двадцати лет, и я на их фоне – совершенный ребенок, но отчего-то важно мне было понравиться им и быть принятым к костру вечернего собрания. Впервые я пришел к реке тайком и слушал беседы парней, укрывшись в высокой траве, которая в тех местах дорастала, бывало, до плеча отцу моему. Как понял я из своего укрытия, юноши, вопреки данному обету, планировали организовать в новом нашем селении тайник для противления силам туркменских разбойников. Для этого требовалось им оружие и прочие предметы, способные устрашить иноверцев: шутихи, факелы, дымовые бомбы. Поэтому, придя на следующее собрание уже открыто, я принес с собой нож. С трепетом я передал его одному из братьев, тот повертел его при свете костра и пустил по рукам стоявших тут же парней. «Спасибо, малец, – сказал он. – Но вряд ли подобное оружие сможет устрашить их. Его же и разглядеть-то издали нелегко». Особенно раздосадовало меня, что парни в ответ на эту унизительную реплику принялись хмыкать и поглядывать на меня так, будто я, дитя неразумное, вместо настоящего оружия принес им лягушку.

Я попытался возразить, что главное – не вид, а прямое свойство оружия, и замечание это мое прервало общее веселье. «Что ты такое говоришь, Адам? Уж не думаешь ли ты, что мы собираемся…» Я растерялся, ведь для меня очевидно было, что стамеска нужна для работы по дереву, кисти – для росписи, ложка – для супа. Нож с таким длинным лезвием едва ли сгодится для чистки картошки, у него свое страшное предназначение. Но за напряженным молчанием ночного собрания и за обращенными на меня глазами, отражающими костер, я увидел иное намерение и понял, как ошибся. От стыда защекотало в носу, и, чтобы не опозориться еще сильнее, я сбежал, и в десятке метров вверх по течению, зарывшись в остывшую траву, ревел, как самый настоящий ребенок. Ножа того я более никогда не видел и, хоть и сожалея о некоторой несправедливости, радовался, что более не