Дружок - Елена Антипова

на втором этаже, позабыла о незапертой входной двери. Вспомнила, лишь заметив движение шторы, прилипающей к крошечному мансардному окошку, тоже открытому. И сначала даже казалось, что нет в этом ничего страшного. Кто решится наведаться в дом, когда возле входной двери стоит хозяйская обувь? Но потом из щелей между сосновыми досками выползли мысли липкие, как смола. Представилось, как скрипят внизу половицы и кто-то, не обязательно человек, хозяйничает на кухне, старается не шуметь, но все равно позвякивает тарелками, шипит на свою неловкость и продолжает двигаться медленно, но тяжело, как время теперь, после ухода Пети. Даже сверчки затихли. Капает, капает в кухне вода из крана, и каждая капля падает будто бы не в стальную раковину, а прямо на лоб. И от сквозняка холод летит, как шлейф за бальным платьем, а кроме тонкого пледа, нет ничего. И Марфа Дмитриевна скидывает озябшие ноги на пол, шаркает специально громко, покашливает, чтобы спугнуть того, внизу, даже если там и нет никого. Поворачивается спиной к деревянной лестнице без перил, спускается в кухню, но чувствует лопатками, что не помогло, не сработало, что сейчас она случится, встреча случится.

На последней ступеньке со ступни, обезображенной вечными туфельками, слетает тапок и бахает жесткой подошвой по барабану дощатого пола. Эхо еще звучит в кухне, когда Марфа Дмитриевна, снова обутая, поворачивается лицом к столу. Ненавистный фонарь, как обычно, простреливает комнату насквозь через боковое окно, но сейчас он разорван надвое фигурой, сидящей у стола спиной к хозяйке. Один силуэт, только темные очертания на фоне засветка, но и того довольно. Эти плечи, выправка и профиль лица, словно вырезанный уличным художником из черного картона… В голове гудит, как турбина ТЭЦ, усиливается до рева родной голос. Марфа Дмитриевна открывает рот, слышит себя раздражающе громко, будто в уши попала вода:

– Петя? Петя!

По скрипучему полу всего пара шагов до спины человека на стуле, но замельтешили перед глазами черные точки, слиплись в пятно побольше, и вот уже не разглядеть за ними ничего. В пальцах колет, как будто отлежала обе руки сразу, и так тяжело дышать, так тяжело. Дышать.

Падать было совсем не больно, как с постирочного мостка в пруд, как с борта в глубокий спортивный бассейн. Глубже и глубже.

* * *

Поймал.

* * *

– Стой! Сраный, стой!

В окно палаты влетел тощий мальчишка лет десяти, получивший обидное прозвище из-за проблем после вынужденной резекции части кишечника. Он пролетел мимо коек и успел скрыться за дверью, когда вбежавший за ним Жирный навалился животом на подоконник, но тут же сполз обратно вниз.

– Проходной двор! – Катька чуть приподняла вечно приспущенные, скучающие веки, но тут же продолжила свое обыкновенное утреннее занятие – маникюр. В первый день она была в ужасе, ревела в трубку матери, не успевшей еще доехать до дома, умоляла вернуться и забрать ее из «этого дурдома». Мать просила «немного потерпеть и привыкнуть», потому что «неудобно перед людьми». На второй день Катька объявила всем молчаливый бойкот, потому что «о чем с вами, с психами, говорить». Под раздачу попала и Аленка, которая под впечатлением первой встречи любила в новом месте все, даже спрятанные под кроватью использованные подгузники соседки Любочки, у которой не рос мочевой пузырь, как она говорила, с рождения. Но прошло еще несколько дней, и Катька сменила гнев на милость. Теперь она снисходительно позволяла с собой знакомиться и порой даже болтала в коридоре с мальчиками, чей диагноз не внушал страха.

Стоит сказать, что детей, не имеющих серьезных психических отклонений, в санатории было большинство. А буйных из тридцати с лишним пациентов оказалось всего двое: страшная девочка, имени которой никто не знал, кроме медперсонала, и Володя с синдромом Дауна, и то нужно было постараться, чтобы вывести его из себя. Многие, как и Аленка, получили путевки «по знакомству» и вообще считались в неврологическом отношении совершенно здоровыми. Ровесница девочек, Маша, с койки у окна через проход от Катьки, приехала сюда, потому что ее родной брат погиб в Грозном, разбился на вертолете, написали, попал в грозу. Она сказала, что семьям, потерявшим мужчин на войне, положены путевки в санаторий, а так она почти в порядке.

Женечка – невероятно красивая девочка лет восьми, рыжая и конопатая – не умеет говорить, потому что плохо слышит. У нее в ухе аппарат, который время от времени щелкает и свистит, как космическое насекомое. Еще она очень доверчивая и ласковая, за что медицинские сестры обожают ее, а другие дети считают слабой. Нет ничего проще, чем угостить Женечку жеваной жвачкой. Она благодарно примет ее, положит себе в рот и будет жевать с улыбкой и удовольствием. А потом еще и обнимет насмешника за такой щедрый подарок. Катька, глядя на эти издевательства, воротила нос, Аленка отворачивалась, не зная, как помочь глупышке, но при этом не стать посмешищем самой.

Испортить репутацию в таком месте было раз плюнуть. До того как Катька с Аленкой заняли соответственно четвертую и пятую койку в палате, где уже разместились Женечка, Маша и Любочка, все, кажется, было прекрасно. Трех первопоселенок устраивали и условия размещения, и соседство, и даже то, что время от времени к ним в окно залетали мальчишки, желавшие сократить путь с улицы в корпус. Женечка их не слышала, Маша не видела их за книгой, а Любочки на месте почти никогда не было. Ей было назначено самое большое количество процедур, и утром ее вызывали то на массаж, то на электрофорез или на гимнастику. К тому же ей требовалось регулярно мыться и стирать белье в ванной комнате, в подвале санатория. А все остальное время, не занятое общими активностями, она проводила в палатах мальчиков, кокетничая и строя глазки. Для одиннадцати лет Любочка казалась слишком взрослой и даже ругалась матом; наверное, именно поэтому первый ухажер появился у нее почти сразу.

Долговязый кудрявый Миша отличался от прочих мальчишек не только ростом, но и отсутствием обидного прозвища. Миша или Михан – иначе его никто назвать не осмеливался. Он-то и пал жертвой Любочкиных чар. И двух дней не прошло, как влюбленные решили перед обедом подойти к старшей медсестре с просьбой разрешить им есть в столовой вместе, вопреки принципу попалатной рассадки. Рассеянная грузная сестра дала согласие при условии, что все остальные, сидящие за столом, не будут против. Мишины соседи, хоть и явно побаивались своего товарища-великана, возмутились возможности есть при девчонке, и тогда Любочка привела жениха за стол к Маше и Женечке, которые не увидели в произошедшем ничего примечательного. И жили бы они счастливо как минимум всю смену, но нет.

Препятствием