Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– Почему-то я так и думал, что тебя здесь встречу. – Николай всегда так говорил, если ему не хотелось признаваться, что встреча с кем-то была для него полнейшей неожиданностью.

Услышав за спиной знакомый голос, Капитолина хоть и не сразу, но все же обернулась (из вежливости), поскольку вообще не оборачиваться было нельзя.

– А, это ты…

– Тоже решил приобщиться, как видишь. А ты мне совсем не удивилась.

– Чему я должна удивляться?

– Ну, я не знаю. Нашей неожиданной встрече.

– Это называется: не успели расстаться. Ну и как тебе здесь? – спросила она, чтобы не молчать и в то же время не давать ему повод слишком долго распространяться, отвечая на этот вопрос.

– Офигенно! – Он решил быть предельно кратким.

Капитолина пожала плечами, не собираясь запрещать ему говорить все, что вздумается (у нее не было на это права), но все же обозначая сомнение по поводу некоторых его выражений.

– Рада за тебя. – Она выдавила из себя кислую улыбку, чтобы хоть чем-то доказать свою радость.

Николай понял ее улыбку как надо.

– Не сердись. Я нарочно…

– Что нарочно? – Капитолина с мнительным испугом коснулась волос и тронула платье, словно опасаясь, что первой жертвой его преднамеренных – нарочитых – действий могла оказаться ее прическа или одежда.

Николай направил ее ложные опасения по другому – верному – адресу:

– Нарочно так сказал, чтобы тебя немного позлить.

– Зачем? – спросила Капитолина, словно у нее и так хватало поводов для злости.

– А затем, что Эрмитаж – это не святыня, и не надо перед ним так уж благоговеть.

– А я, по-твоему, благоговею?

– Похоже на то. Во всяком случае, мне так показалось.

– Теперь тебе только остается лишь пожелать мне: будь проще.

Николай возразил, но не сразу, а после некоторого раздумья, призванного показать, что и ей следовало бы поразмышлять над своими словами и поступками:

– Капитолина, ты и так проста, но для чего-то изображаешь из себя… А Боб в это время распространяет о тебе грязные сплетни.

– Что? Вот уж не ожидала…

– Тем не менее это печальный факт. Я сам был свидетелем.

– В тамбуре? Когда вы утром курили?

– Какая разница когда.

– Что ж ты не дал ему в морду?

– Пусть ему в морду дает Морошкин, хотя ему, пожалуй, не до этого. Морошкину надо прах умершего сына над Финским заливом развеять, как это ему завещано, да и за тобой присмотреть не помешает.

– Ах, вот оно что! Чувствую, что обсуждение моей персоны зашло слишком далеко. Когда это вы, однако, успели?

– Капитолина, я тебе не враг. Но в своих отношениях ты сама разбирайся.

– А где тут, интересно, Айвазовский висит? – спросила она, намереваясь услать Николая подальше – на поиски отсутствующего Айвазовского.

– Напрасно стараешься. Будто я не знаю, что Айвазовский висит у Третьяка.

– У какого Третьяка?

– Вратаря нашей сборной.

– А-а, ты шутишь.

– Шучу, – сказал он, словно без сказанного не было ясно, как им обоим невесело. – Ну, не буду тебе мешать. До свидания, а свидание у нас, как ты помнишь, завтра.

– Подожди. Побудь со мной. Надо многое тебе рассказать.

– Мне рассказать?

– Да, тебе. Если я сейчас не скажу, то никогда уже не скажу. Во-первых, этот Боб изрядная скотина. А во-вторых, Эрмитаж. Эрмитаж для меня – святыня, – сказала Капитолина так, как будто до этого и не было слов Николая о том, что Эрмитаж может быть чем угодно, но только не святыней.

Рассказ Капитолины

– Мы живем на самой окраине Одинцова – там, где, в отличие от центра, нет никаких признаков города (городка, городочка), хоть и подмосковного, но все-таки не поселка и не глухой деревни. Признаков пусть даже мнимых – вроде мороженщицы с крашеным фанерным ящиком на подшипниках, который она возит по вагонам электрички, доставая из недр, заиндевевших от искусственного льда, вафельные стаканчики, эскимо, брикеты сливочного и картонные корзиночки фруктового мороженого. К фруктовому выдается еще и палочка, похожая на ту, с помощью которой врач осматривает горло пациенту, только поменьше, но с такими же закругленными концами. А вообще, фруктовое – самое дешевое, стоит всего семь копеек и даже считается полезным, поскольку обладает хотя бы цветом малины или смородины. Кроме того, его явная польза в том, что оно не такое вредное, как всякие там пломбиры, и особенно большой пломбир за сорок восемь копеек. Одолеть большой пломбир в одиночку – наверняка заболеть ангиной. А делить на части невыгодно – лучше уж купить каждому обложенный вафлями брикет за одиннадцать копеек. Все будет дешевле, чем тратиться на большой пломбир, а затем с аптекарской дотошностью вымерять каждому по кусочку, стараясь никого не обидеть. Хотя по-честному никогда не разделишь, стоит же коробке с пломбиром немного подтаять и потечь, словно большому броненосцу, получившему пробоину, лишь перемажешь пальцы и будешь потом их облизывать.

– А ты, однако, знаток советского мороженого, как я погляжу.

– Погляди, погляди. И учти при этом, что в Одинцове мороженое – единственная замена счастью, как привычка у Пушкина: «Привычка свыше нам дана – замена счастию она».

– Знаем, знаем. Пушкина, слава богу, читали. Пушкин – не Брежнев. – Николай огляделся по сторонам: не было ли свидетеля столь рискованного высказывания.

– Не обижай старика, – сказала Капитолина с грустью единственного свидетеля. – Брежнев не личность, а иллюзия, но мы еще о нем пожалеем.

– Иллюзия? Что-то и тебя на буддизм потянуло… – Николай не стал уточнять, кого из них первым потянуло на буддизм, а кто к кому присоединился впоследствии.

– Так ты меня слушаешь? – Капитолина почувствовала, что его мысли уносит куда-то в сторону.

– Слушаю, слушаю. Продолжай.

– После рейда по вагонам электрички остатки мороженого распродавались на платформе нашей станции, чтобы затем в Москве пополнить запасы. А чуть поодаль местные старушки торговали семечками, луком и редиской, раскладывая их на столах, обитых проржавевшим кровельным железом и врытых здесь с неведомой целью. Врыть-то их врыли – они же, как это часто у нас бывает при отсутствии частной собственности, оказались ненужными. Но их по русской бесхозяйственности, помноженной на плановое хозяйство, так и не вырыли из земли. И не распилили на дрова.

– Ты перечислила мнимые признаки, но есть же и настоящие?

– Есть. В центре нашего Одинцова есть шикарные магазины с витринами и вывесками.

– Шикарные, как я полагаю, по вашим меркам…

– Разумеется, и среди них – даже трехэтажный универмаг. Долгое время – пока я не побывала в Москве – он казался мне небоскребом. Ведь трехэтажных домов в Одинцове тогда не