Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

видали. Но это, повторяю, в центре. Наша же окраина выглядела совершенно иначе – как деревня с садами, огородами и бревенчатыми домиками. До определенного времени даже телевизионная антенна, установленная на крыше, была у нас редкостью, и все смотрели телевизор с помехами – сплошной рябью по всему экрану. Трудовые будни – с помехами; приемы в Кремле – с помехами; счастливая жизнь советских людей – тоже с рябью и помехами.

– В некотором роде это даже символично!

– А то! И не роптали, мирились, довольствуясь тем, что благодаря звуку и воображению можно было самому дорисовать картину происходящего – там, за рябью. А так у меня в памяти навсегда осталось, что телевизор – это рябь. У нас в семье так и говорилось: не что сегодня показывают, а о чем сегодня рябит. Сквозь эту рябь мы умудрялись смотреть и Брежнева, и Косыгина, и Смоктуновского, и Ульянова, и про войну, и про любовь.

– Ходили слухи, что Косыгин – внебрачный сын царя Николая, недаром у него отчество – Николаевич.

– Эти слухи распространяли противники его реформ во главе с самим дядей Леней – Брежневым.

– И это тоже была своего рода привычка – замена счастию?

– Конечно. Как ты верно все понимаешь! Можно установить антенну, но… вряд ли это счастье. Чтоб быть счастливым – счастливым по-советски (а как любили, а какие песни пели!), разумеется, надо, чтобы непременно рябило. Без рябинки-то и не счастье вовсе – тоска и скукотень.

– По твоим словам чувствуется, что в Одинцове скукотень была смертная. Одним мороженым и слухами счастлив не будешь.

– Вот ты и выбрал церковь, но ведь там тоже рябь.

– Еще какая! – признал Николай, но распространяться на эту тему не стал – посчитал для себя зазорным, неподобающим званию церковного прихожанина, а вместо этого спросил: – Ну а что-то светлое в твоей жизни было? Давай о светлом. Все-таки Одинцово не Магадан.

– Светлое – это лесное шоссе специального назначения (все специальное – для войны с Америкой) и ткацкие станки, которые отец делал целиком сам и только обвязку – специальные нити для станка выписывал из Швеции, а бердо – из Иванова.

– Давай уж по порядку, – сказал Николай так, что из этого невольно напрашивался вывод: при всей его тоске по порядку сам он – образец беспорядочности.

Рассказ Капитолины (продолжение)

– Хорошо, – согласилась Капитолина так, словно это давало ей право впоследствии с чем-то и не согласиться. – В таком случае сначала лесное шоссе. Оно начинается прямо от нашего дома, проложенное, как я полагаю, для того, чтобы подвозить грузы к воинской части. Отличное шоссе, с толстым слоем асфальта, укатанное, без трещин и ям. Мы его в детстве так и называли: Военное шоссе, и в этом было что-то таинственное, загадочное – дыхание некоей тайны. Мы даже придумали, что на заасфальтированную полосу этого шоссе нельзя ступать, иначе что-нибудь шевельнется, сдвинется, дрогнет, из-под земли вырвется ракета и поразит Америку, разнесет ее в пух и прах. Поэтому мы всегда шли по обочине – рядом с шоссе, спасая Америку от немедленного уничтожения.

– Вы истинные дети глобального противостояния.

– Ты совершенно прав. Вообще мы были дети великого противостояния двух сверхдержав – СССР и Америки. Нам всюду чудились подземные шахты с ракетами, нацеленными на страны НАТО, а уж что такое НАТО, мы знали прекрасно, не хуже лектора по современной международной политической обстановке, выступавшего в клубе.

– Ну а станки?

– Станки, сделанные моим отцом, его собственными руками, – это чудесный, заповедный, сказочный мир моего детства. Для них отвели самую большую и светлую комнату в доме. Вернее, большой и светлой она стала после того, как отец расширил узкие избяные оконца и превратил ее в студию художника, но вместо мольбертов там стояли его станки. Отец одновременно работал над двумя или тремя станками. Один из них он, по его словам, доводил, другой закладывал, третий опробовал. У Тургенева где-то сказано об одном из героев: фамилия у него была немецкая, но он был коренной русак. Вот и отец мой такой же русский с фамилией Вагнер (эта фамилия досталась и мне, хотя мама у меня Хворостухина). Фамилия обязывала отца хотя бы немного знать музыку своего немецкого однофамильца, и, запуская станок, он всегда говорил: «Ну а сейчас послушаем “Полет валькирий”». Его любимыми поэтами были, как ни странно, Тредиаковский и Мандельштам. Из Тредиаковского он многое знал наизусть, а из Мандельштама особенно охотно повторял:

Люблю появление ткани,

Когда после двух или трех,

А то четырех задыханий

Придет выпрямительный вдох.

И он приходил, этот вдох, и отец радовался, словно дитя, восклицал: «Ах, до чего же верно! Как точно!» – и мизинцем смахивал с глаз слезу: Мандельштам его всегда умилял. И это появление ткани, эти станки… отец не просто был любитель их изготовления – любитель со своей причудой и блажью. Нет, для него в этом была заложена… не знаю, как назвать…

– Философия? – подсказал Николай.

– Отчасти философия, отчасти религия, отчасти некая созидательная программа – программа освоения мирного космоса, как он ее называл. В этом заключался парадокс: наше Военное шоссе, подземные шахты с ракетами, а отец… он ведь воевал… и на войне убивал… и хоронил убитых немцев, дома же, вернувшись, стал мастерить станки – как символ мирного созидания. И космос для него – тот же Вагнер…

– Отец твой философ, однако.

– И философ, и мечтатель, и энтузиаст, недаром так любил в Москве шоссе Энтузиастов.

– Это же, прости меня, официоз… – Николай изобразил нечто вроде презрения по отношению к официозу.

– Официоз, может быть, для тебя, а у отца здесь заложена некая нравственная услада. «Это не ваше Военное шоссе… Вот что надо любить и чем гордиться – энтузиазмом», – говорил он, когда мы, гурьбой набившись в дом, радовались очередной нашей победе над Америкой. Так мы и жили – под шум станков, стихи Тредиаковского и Мандельштама. Между прочим, все, что я носила, было сшито мамой из тканей отца. Из одежды мы почти ничего не покупали.

– Даже в шикарном трехэтажном универмаге?

– Даже в универмаге.

– А позволь поинтересоваться: лапотки из лыка отец тебе часом не плел?

– Напрасно смеешься. Лапотки не плел, но мои платья по всему Одинцову считались самыми модными – в том числе и подвенечное.

– Так тебе и такое сшили? Ты, оказывается, замуж собиралась?

– Сначала замуж, а потом – прямехонько в монастырь. Но меня вовремя отговорили…

– С этого момента, пожалуйста, как можно подробнее. – Николай поправил