Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– Позднее выяснилось, что были у него там преданные душой и телом слушательницы его сладких проповедей – ткачихи-евангелистки… Но сие не суть важно. Повадились мы с моим шведом – а его звали Александр – посиживать на той же скамейке, за бочками для согрева воды. Я стала его расспрашивать, что он слышал (или читал, или, может быть, даже сподобился там побывать) о Тибете. Он ответил, что бывал на Тибете с компанией отчаянных бродяг и смельчаков, хиппи и альпинистов. Но вот мне – поскольку я домоседка и такая же отчаянная трусиха – сушить сухари и завертываться перед зеркалом в грубую ткань (как он о ней узнал – загадка) еще рановато. Я ему все рассказала о своей несчастной любви и спросила, в какой же мне монастырь податься. И Александр, надвинув берет на свои голубые глаза и пощипывая шкиперскую бородку, ответил: «У тебя сейчас один монастырь – Эрмитаж. Тебе надо в Эрмитаже пройти послушание, а там видно будет».

– Послушание в Эрмитаже – это что-то новое. Кого же там слушать – экскурсоводов?

– А хотя бы и их. Среди экскурсоводов тоже есть знающие…

– И что же дальше?

– Хотя Эрмитаж от нас ближе, чем Тибет, я собиралась туда лет десять, если не больше. Как-то мне было странно, что меня там ждет послушание. Но все-таки, как видишь, собралась.

– А этот твой Александр? Что стало с ним?

– После нашего разговора за бочками он тоже как-то незаметно исчез. А вскоре, тем же летом, появился у нас другой швед, рыжий, красный, с животиком, ни слова по-русски, зовут Йохансон. Пришлось звать Мышкина, чтобы тот переводил. Выяснилось, что Йохансон – посланник фирмы, которая с нами сотрудничает. Так сказать, друг по переписке, хотя никакой дружбы у нас с ним не возникло.

– А кто же тогда этот твой Александр? – спросил Николай, все права на Александра оставляя за Капитолиной, лишь бы услышать ее ответ на свой вопрос.

Но Капитолина вместо ответа тоже спросила:

– Вот и я думаю: кто?

– Наверное, капитан Немо, – глубокомысленно изрек Николай, чье глубокомыслие было взлелеяно пытливым чтением отцов церкви и романов Жюля Верна.

Карты

– Карты! – воскликнул Боб, обходя вновь обретенную квартиру, заглядывая в углы и беря со стола запылившуюся колоду карт. – Кто-то оставил на столе карты. Значит, здесь тоже играли, как когда-то у нас на даче, под орешником. Самовар, плетеные стулья… Славное было время!

– «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди», – поддержала его элегическое настроение жена, тоже обходившая, заглядывавшая, но в руки ничего не бравшая из-за налета пыли.

– При чем тут Ленин? Он же не картежник, а шахматист.

– А при том, что он Россию в карты проиграл.

– Он же не картежник, а шах-ма-тист. Шахматист! – громче и внятнее, с отчетливым выговором, призванным вбить в голову жены сказанное, как вбивают ударами молотка гвоздь, повторил Боб.

– Ну не в карты, так в шахматы. – Жанна подавила зевок и просияла улыбкой, показывая, что она не из тех, в кого вбивают гвозди. – Политика, мой дорогой, – это те же шахматы и есть.

– Может быть, в дурачка? – Боб перетасовал колоду, сел на стул и почувствовал, что задом к чему-то приклеился.

Попытался привстать и снова сел, чтобы не вставать вместе со стулом.

– Ты и так дурачок. Это ясно без игры. – Жанна хмыкнула и отвернулась.

– Почему это я дурачок? – спросил он, пытаясь отлепить свой зад от стула.

– …Вишневый сок? – спросила Жанна, с интересом наблюдая за его попытками. – Или, может быть, кровь? – Она сделала ужасные глаза.

– Кровь, кровь, – успокоил ее Боб. – Так почему я все-таки дурачок?

– Потому что пасешься у гостиниц, где живут иностранцы, и к тебе вечно липнет всякая дрянь.

Он выпрямился на стуле, чтобы изречь то, что нельзя было изрекать, ссутулившись и согнувшись:

– Я лотос, который растет из тины, а сам остается чистым.

– Он лотос! Он лотос! Ой, держите меня! – Она по-бабьи всплеснула руками. – Сказал бы лучше – ненюфар!

– С меня и лотоса хватит. По Морошкину, лотос – буддийский символ. – Боб сослался на Германа Прохоровича, стесняясь от своего имени произносить подобную глупость.

– Молчал бы лучше, – урезонила жена, только неизвестно кого – мужа или Морошкина. – В буддизме ты ничего не петришь. – Оказалось, что все-таки мужа. – Ленинград же, мой сладкий, – город буддийский. Вот он-то лотос и есть – хотя бы потому, что вырос из чухонских болот.

Жанна не ожидала от себя столь умной мысли и поэтому прониклась к себе уважением.

– Все помешались на этом буддизме. Ленинград – город маленький, но чтобы он был буддийским – я такого не слышал.

Боб нахмурился из-за того, что жена оказалась умнее его. Жанне оставалось лишь развивать свой успех.

– А Морошкин разве не буддист? А Далай-лама, с которым мы ехали в поезде? Не зря же он в Ленинград пожаловал.

Боб почувствовал, что жена побила все его козыри. Поскольку в запасе козырей не оставалось, он предпочел сделать вид, будто ему наскучила эта пустая перепалка.

– Ладно, замнем для ясности. Как тебе наша новая обитель?

– Конфетка! Высокие потолки, лепнина, эркеры, окна на канал Грибоедова. Только пыли много накопилось. Видно, давно здесь никто не жил. – Жанна тряхнула занавеской, и с нее поднялось пыльное облако, повисело в воздухе и медленно осело на паркет.

– Старый Ленинград, центр, архитектура. В центре много таких квартир. – Боб наконец отодрал штаны, прилипшие к стулу.

– К твоему сведению, в центре вообще не живут, а доживают, а потом умирают. Из таких обителей выносят гробы с трупами и грузят в катафалки.

– Ну и юмор у тебя, мать! Черный!

– А я сама, может быть, черная. Но при этом, заметь, чертовски привлекательная.

Боб стал потягиваться, зевать и тереть глаза.

– Знаешь, давай немного соснем, а то я в поезде не выспался. Нам же еще целый день оформлять бумаги…

– Ну вот, получил новую хату – и спать. Лучше расскажи, откуда у тебя такое знакомство?

– С кем?

– Ну с мужиком, который задарма завещал нам квартиру.

– Давай покемарим, а потом расскажу.

– Да здесь и спать не на чем. Всего одна кровать, да и то без матраса, пружины торчат, как будто последней на ней спала императрица Екатерина.

– Ничего, и на одной поместимся. Ты с краю, а я сбоку.

– Шутник ты, однако. Но ты все-таки скажи.

Боб, шаркая ботинками с развязанными шнурками (развязал, как только вошли), поплелся к кровати.

– …Не задарма, а я выиграл у него в карты. – Он вновь зевнул и потянулся.

Это