Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

которой можно было определить, на каком он боку спал. Стёпка курил, как паровоз, никогда не пьянел и осенью таскался по тайге до самой поздноты, стреляя соболей из-под фонарика, а когда приходил в избушку, сжирал банку перца в томате, запивая холодной водой, потом, пыхтя папиросой, бежал с фонариком проверять какой-нибудь любимый капкан, а потом уже только забирался в избушку, раздевался, ел и рассказывал о своих приключениях. Стёпкин кобель, такой же рыжий и крепкий, приходил вовсе поутру, с утянутым брюхом и чёрной от земли пастью. «Опять, ишак, буровыми работами занимался», – говорил Стёпка. Как-то раз после подобной битвы с ушедшим в корни соболем у Рыжего застряла меж зубов поперек нёба палка. Пасть начала гнить. Обнаружилось это, когда они все вместе ехали в лодке. Ребята не растерялись и быстро вытащили палку большой отверткой.

Степан был мужиком опытным, выносливым, изобретательным и остроумным. Караулил он как-то по осени медведя возле убитого сохатого. Темень, медведь всё не идёт и не идёт. Степка решил уже плюнуть и слезть с лабаза, когда раздалось настороженное фырканье, но снова пришлось ждать – почуявший неладное медведь ещё долго бродил кругами вокруг мяса. Степану к этому времени невыносимо приспичило по малой нужде, он терпел-терпел, опасаясь, как бы не одушить зверя, а потом не выдержал и находчиво помочился в собственный бродень, о чем потом с хохотом рассказывал мужикам.

Степан обожал дурачить приезжих разнообразными байками. Каждый год прилетал из Москвы напористый толстяк-профессор, сделавший карьеру на опросах охотников. Он держался по-свойски, говорил «кедра», «зимовьё» и донимал мужиков расспросами про «интересные случаи». Останавливался он на метеостанции. Степан заходил к нему с робкой улыбкой, профессор хлебосольно басил:

– Ну здравствуй, Степан, садись. Рассказывай, где был? Кого видал?

– На весновке был.

– На весновке… А видал кого?

– Видал? Инспектора…

– Да нет, я из пернатых спрашиваю.

– Из пернатых? Гуся видал.

– Какого гуся-то?

– Гуменника.

– А добыл?

– Ясно море, добыл.

– И каков гуменник нынче?

– Жирён – вся кишка залилась.

– А из мелких птиц кого видал?

– Да не смыслю я в йих – все одно: жаворонки. Хотя припоминаю: питюжку видал махонькую.

– Какую махонькую, покажи?

– Махонькая, с букарицу. Сама сцветна, носок длинный, и крылышками стрекотит, как вертолетик.

– ?

– У цветка видал.

– Степан, постой! Степан! Да ты точно ли?

– Да куда уж точней. У цветка вьётся, как привязанная. Думал, бабочка сначала.

– Добыть надо было… Нет, не может быть! Неужто залет такой? Степан, ты знаешь, кого ты видел? Слыхал – нет, про колибри?

– Ну почему «не при калибре»? Обижаете. Всегда при калибре, при двенадцатом, да только жаворонков не бью я.

Ещё придумали Алексей со Степаном некий эвенкийский посёлок в верховьях Бахты, до которого они никак не могли добраться, хотя точно знали, что он там есть. Родилось это, когда они увозили по Бахте приезжих ихтиологов. Последних отличала редкая нелюбовь к рыбалке. У них была с собой резиновая лодка и огромная жёлтая палатка, которую те весь вечер ставили, а потом спали в ней, как убитые, до позднего утра. Степка с Алексеем ночевали у костра под брезентовым козырьком, проснувшись, кипятили чай, а потом, тяжко вздохнув, шли будить своих пассажиров. Алексей помнил эти нудные побудки, жёлтое нутро палатки, в котором все тоже имело жёлтый оттенок, сугробы спальников и богатырский храп их обитателей. Как-то с одной случайной фразы и ещё совсем наощупь завязался разговор о некотором посёлке вверху, куда они, может быть, сгоняют за водкой, когда довезут пассажиров до места. Те недоверчиво прислушались, переспросили, но, глядя на серьёзные лица своих мотористов, поверили, особенно после того, как вошедший в роль Стёпка рассказал фантастически правдоподобную историю про тамошнюю «хитромордую, спасу нет» продавчиху Полинку Зимогляд. Потом кто-то спросил, как называется посёлок, и Степка, пряча лицо в дыму и давясь от смеха, прохрипел непонятное, но необыкновенно подходящее названье. «Как-как? – переспросили ихтиологи. «Шыш-тын-дыр!» – отчётливо повторил Стёпка, и Алексей, поперхнувшись чаем, откатился от костра. Ихтиологи уже давно уехали, а Степан с Алексеем, продолжая играть в этот самый Шыштындыр, настолько далеко зашли, что уже почти поверили в существование этого таинственного блуждающего посёлка, в котором живут дружные, помешанные на тайге мужики и который Алексей с тех пор частенько видел во сне.

Через неделю после Мартимьяна отправились и Степан с Алексеем, загрузив по борта свои длинные чёрные деревяшки. Алексей, нахохлившись, сидел за румпелем. На грузе, укрытом затвердевшим брезентом с лужицами воды, внюхивались в ветер собаки. Впереди за горбом волны в водяной яме маячила лодка с горкой груза, Степановой спиной и облачком пара за мотором, справа, теряясь на повороте за белёсой стеной дождя, тянулся берег с чёрными мокрыми камнями, жухлой травой и ярко-жёлтым лиственничником. На второй день пути напарники остановились попить чаю перед длинной, грозно грохочащей шиверой. Развели костёр на больших камнях у берега и, пока грелся чайник, выпотрошили убитых по дороге крохалей и выкинули кишки рядом в воду. Дождь перестал, но низкие серые тучи продолжали мчаться наискосок реке, свисая лохмотьями по волнистому кедровому увалу. Шёл парок изо рта и приятно знобило от костра. Они попили чаю, а перед тем как ехать, кидали спиннинги и вытащили двух тайменей, в брюхе у которых, приехав вечером в Степанову избушку, обнаружили крохалиные кишки. За бутылкой спирта напарники продолжали обсуждать случившееся – никак не укладывалось в голове, что, пока они сидели у костра, в двух шагах в кристально-прозрачной воде кормились две метровые рыбины.

Подпортила настроение Степанова рация, замолчавшая после двух слов, едва хотели переговорить с Мартимьяном. Они молниеносно её разобрали, истыкали отвертками, но ничего не добились и разговаривали по Алексеевой. Мартимьян уже развез продукты и занимался теперь рыбалкой и заготовкой птицы на приваду, в его голосе чувствовалась спокойная забота. Несмотря на подкачавшую рацию, вечер прошёл весело. Алексей и Степан, из которых шумно выходила поселковая дурь, развели весь свой запас спирта, горланили песни и приставали к Мартимьяну, чокаясь с микрофоном и крича: «Мартимьяха! Говори, змей, уважашь нас или нет?» – пока тот не сказал: «Мужики, вы мне надоели, лучше приемник слушать, чем вас. До связи».

В последней Степкиной избушке на Молчановском пороге выгрузили Алексеев «Буран». Степка одобрительно смотрел, как Алексей в густейшем синем облаке загонял его в гору и как летели из-под гусениц мелкие камешки. Степка остался рыбачить, а Алексей нацепил на винт железное огражденье и поехал к себе на участок. Рацию он оставил Степану – чтобы тот связался с деревней и нижний сосед привёз ему запасную взамен сломанной. Ехал