Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

этот на широте Туруханского района – всего-то навсего Приполярье. Но я не Джек Лондон и верхоглядно описывать жизнь не умею. Надо вжиться и писать так, чтобы местный сказал: «Он наш». Согласен?

– Ты о себе думаешь, а не о ребятах, которые в госпиталях лежат.

– Да прав ты! Прав! – рычу – но меня, понимаешь, уже десять раз спросили, напишешь про Донбасс, не напишешь? Да кто его знает-то? Главное, что с тобой, с твоей душой случилось после этого Донбасса. Во время Донбасса. Писательство это долбаное – вообще за скобками. Многие думают, что писатель едет в то или иное место, чтоб «материал набрать». Какая-то кинодокументалистика. Сняли, потом смонтировали. У меня не так! Я могу и вообще не написать. С первого-то раза.

– А второй будет?

– Будет! Наливай.

– Тогда ладно…

5

Да мало ли кто сейчас на Донбасс ездит. Кто-то по сердцу, а кто-то свои дела поправить, ведь охота на главу-то баллотироваться. Кто-то из видных государственных чиновников вывез: «Мы любим сюда ездить, здесь адреналин», мол, приезжаешь «заряженным», работа спорится. Не ты для фронта, а он для тебя. Но зато побыл – и, зарядившись понятным ощущением приобщения к опасности, уезжаешь и чувствуешь, как по мере удаления от линии боевого соприкосновения становишься всё храбрее и всё эффектней слетают с твоего языка оборотики: «Да не, в Марик не ездили, да туда щас каждый второй мылится!» или «Едем в брониках, а рядом «химарь» ка-а-ак прилетит»…

Самолёт сел в Красноярске, и я еду на праворукой машине по трассе в город: вот он, как на ладони, и встают за ним сопки Саянских отрогов, скалисто торчит Токмак. Вспоминаю, как несказанно радовали меня и эти таёжные горы, и машины с правым рулём, будто говорившие что-то своё, пронзительно-местное, географическое, что тебя привязывает именно к этому возлюбленному куску Родины. И без чего не заиграет оттенками огромная, как узорный плат, страна, где каждый узор по-своему драгоценен и работает на красоту уже всей панорамы… Да… Возвращался и буквально питался этими видами, этим воздухом, всегда остро-свежим, студёным по сравнению с западным, зауральским, домашне-уютным… Сколько раз испытывал я это мурашечное, спасительное единение с Енисейской землёй! И никак не мог привыкнуть.

Сейчас Батюшка-Енисей молчит, скупо подобрав берега, словно прицыкнув на попытки красот выпятить какую-то особо эффектную вершинку. Ни мурашечки не́ дал Батька. Я там. Под Волновахой, в Артёмовске, возле изрешечённого указателя, на котором так немыслимо близко друг к другу Мариуполь, Луганск, Киев… Как буду жить дальше? Что скажу в Бахте этим лиственницам, порогам, горной синеве прозрачной воды?

Потому и откладывал поход, тянул, искал причины не ехать – оправданий много, когда трудно решиться на поступок. Знал, что Донбасс – важнейший шаг, что, коснувшись однажды, стану навсегда другим… Что, попав туда, я, как человек, связанный с так сказать настоящей жизнью, должен буду что-то делать… с этой войной, с самим собой… И что самое стыдное будет, побыв там, горе-корреспондентски повертевшись «в зоне СВО», вернусь к своим смертельно-неотложным делам, к семье и, конечно же, к маленькому сыну, которого надо приобщать «к таёжной науке, чтоб мужиком вырос»… А ребята останутся на передке… И как же тогда «настоящая жизнь»? Или «каждый должен заниматься своим делом»?

Донбасс. Имперский триколор. Три полосы. Чёрное поле смерти. Белое – Дух Святой, витающий над воинами. Жёлтый – ослепительное золото славы. Правы парни: здесь сейчас сотрясение и возрождение основ, сияющая дуга правды и совести… Кто был на Донбассе однажды, тот обязательно туда вернётся. Увиденное, услышанное, пережитое – со словами несопоставимо.

Нет ничего хуже и страшнее, чем неизвестность, и главное – начать. Вот начал, и верста за верстой, просёлок за просёлком укладывается местность, и в голове порядок настаёт, да и везде парни, а они дело знают.

Всё время с начала войны на Украине было ощущение какого-то своего подлого, трусливого положения по отношению к тому, что там происходит. Что воспринимаешь происходящее, как помеху для каких-то своих планов пожить, причём не просто в животное, в своё удовольствие, а обязательно, ещё и принося пользу. И было какое-то шатучее ощущение, словно одной ногой опираешься на землю, а другая болтается. Теперь обе в опоре.

6

Добровольцы, конечно, разные. Кто-то по убеждению, по совести, по долгу. Кто глубоко идейный, кто из офицерской семьи. А кто вроде паренька из нашей деревни. Всегда был грубоватый, трудовой, по-своему жёсткий, бедовый и с уклоном в гулянку. Брата его я хорошо знал, тоже пахарь, привлекал его на подмогу, когда там брёвна, пиломатериал, бочки… Много шершавых кубов перекорячили… Какая-то ширь бесшабашная была в нём… В общем, ушёл по белой. А который доброволец, того я осенью 22‑го года частенько видел в деревне непривычно сосредоточенным. Казалось даже, будто гнетёт его что-то или заболел. И даже поползновение было спросить. Не спросил. А он, видно, решался. И решил. Что чем по белой, лучше на Донбасс уйти.

Вот бы его там встретить…

Едут и едут, и хотя у каждого свой зов, потом приходит то, о чём можно лишь догадываться – но оно всё перебьёт и перевесит: это сила ратного товарищества. Из всех сил в жизни мужика – она вершинная. Дальше вакуум…

Как здороваются боевые братишки? Рука, поднятая от локтя, ну, наподобие, как когда на руках бьёшься… Одна рука с налёту, с замаху – в замок с такой же братской лапой, другая притрагивает, приобнимает за плечо. Фронтовые ребята здоровались со мной и обычным рукопожатием, и таким. Потому что, допустим, привёз меня такой же, как они, с боевым опытом, из их же подразделения, и что – они с ним поздороваются по-братски, а со мной по-граждански? Нет: такта у фронтовых ребят – тыловым подзанять. Но всё равно эту разницу в рукопожатиях я чувствовал ещё как. Прочувствовал раз, два, пока не понял: за то, чтобы братишки с тобой так здоровались можно… жизнь отдать.

Примечания

1

Шаглы – жабры.

2

Я сыт по горло этой дурацкой страной!