Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

разновидностей: дар мастеровой, дар наставнический, дар слова. Да и сам Соловьёв-промысловик тут же расслаивается на Соловьёва практика, Соловьёва-энциклопедию и Соловьёва натуралиста. Его интересует всё, что связано с промыслом, причём и в прикладном смысле, и в самом обобщённом – когда в голове и история промысла, и картина промысловой жизни в разных углах Сибири и Дальнего Востока. И, конечно, жизнь таёжных обитателей сама по себе.

Некоторые охотники охотятся просто ради заработка, ради выживания и делают это сколь честно, столь и механически: насторожил путики и проверяешь. Всё, кроме соболя, уже не так важно, да и не особо интересно. Соловьёва же всегда интересовало именно наблюдение за животными – в самом классическом понимании. Как он призывал молодых охотников тропить соболя, чтоб побольше узнать о его расписаниях, о кормёжке и об отдыхе! Как досадовал! Ведь мы соприкасаемся со зверем только через посредников: через ловушки или через собаку! Что мы вообще о нём знаем?!

А как его восхищала охота на белку «по гайнам»! Когда белка идёт «верхом» по направлению к гайну, и охотник по целому ряду косвенных подробностей, по снежку, ссыпавшемуся с веток, определяет направление её движения.

Как его восхищала росомаха – самая ненавидимая охотниками животина, разоряющая путики! Как её костерят охотники! На енисейском языке пакостить, безобразничать, разорять (зорить) называется грезить. К поэтическим грёзам это отношения не имеет «Росомага нагрезила – от падина!» – скажет охотник или его жена, переживающая за сожранных соболей. Написал «скажет» и осёкся… Уже не скажет: уже ушли те старики, которые владели той фантастической и коренной русской речью, которая пришла на енисейские берега из-за Камня, в которой сплелись и казачьи, и поморские говора, обрастя сибирскими словечками.

С удивлением узнал, что вроде бы сибирское словечко «виска», означающее протоку, привычно употребляла казачка из Грозного – мать моего хорошего знакомого из Магадана.

По-старинному таймень, горностай произносится: тальмень, горносталь (какое-то горно-рудное название треста!) И, конечно, росомага. Так вот однажды росомага крепко почистила путик Геннадия Викторовича – часть соболей съела, а остальных закопала, и он ходил по следам и раскапывал её «захоронки». И, несмотря на собственную досаду, не уставал восхищаться силой, напором и красотой этого зверя.

Теперь о наставничестве. В сибирских посёлках все мужики рукастые, а уж среди промысловиков и подавно. Слишком многое приходится делать своими руками. Постоянная рубка избушек, лабазов и лабазков для хранения продуктов, кулёмок, пастей и прочее. Ты должен уметь сделать нарточку, лыжи и выдолбить долблёную лодку. Но даже не в кулёмке или ветке (долблёной лодке) дело, а в общей хватке, с которой справляешься с любой задачей – настолько сильна привычка к топору, пиле, пешне, а сам ты собран в один умелый ломоть.

И что бы не произошло – всегда смекалка, мудрость охотничьих рук и голова, способная охолонуть и выудить из передряги. Сколько бывало всякого: бесконечные утопления и вытаскивания техники, всевозможные для этого приспособы, и свои собственные поломки, а нога – не тяга и не кардан, и в коленку не вставишь тавотницу.

Поэтому все трудовые мужики в Сибири и на Дальнем Востоке сноровисты и рукасты по самому высшему разряду. Но вот беда: подойдёшь к такому:

– Как железную печку сделать?

Ответит:

– Да тут просто – так вот, так.

Начнёшь уточнять – в ответ:

– Да чё ты, не понимаешь?! Эту вот хреновину сюда…

Соловьёв же спокойно, чётко, с удовольствием передающего опыт покажет и объяснит, как свернуть эту самую печку. Велит принести железо и заставит тебя самого всё делать, в нужных местах помогая и в трудных подбадривая. У него и «кобыла» есть (железный брусок) и киянка, с помощью которых делается самое сложное – загиб по краю листа для будущего замка. Ещё и пройдётся по «мастерам», которые «пассатижами изгаляются»… Страшно, кстати, не любит, когда работают тупым ножом или топором.

Не признаёт халтуры и спешки, и самое главное в его характере и судьбе – это полное неприятие какой бы то ни было суеты. Будет собираться в тайгу столько времени, сколько надо – день, два, три. При всей трудовой чёткости никогда не ставит себе план: уезжаю двадцатого в 10 утра. Нет, уеду тогда, когда всё будет готово, пусть даже, пока собирался, задул трёхдневный север и через трёхкилометровый Енисей не попасть. Обожду.

Соловьёв в солидных летах, ему семьдесят четыре года. При этом и внешне, и по силе не уступает сорокалетним мужикам. Поймал себя на том, что он, как был для меня старшим товарищем, превосходящим во всём, так это и остался по сей день. Корячили катер по торосам, и я в очередной раз поразился, как он чувствует вес и повадку «корячиваемого объекта», как понимает, куда подать и чётко собирает свою силу в рывок. А главное – я с удовольствием выполнял его команды!

При этом правило неспешности у него как никогда в силе. Перед пешим походом в дальние избушки может три дня готовиться, копаться вокруг избушки и внутри неё, а потом соберётся и прёт пять дней с грузом и работой, ночует в палатке, в то время как молодой и спортивный оператор «с Москвы» еле за ним поспевает по снегу, который подваливает с угрожающей силой.

Потом возвращается на базу и снова неспешно занимается таёжной текучкой, не забывая каждое утро окатываться ледяной водой. По осени ходит на берег с вёдрами и там обливается. А когда подхолодает – потемну пойдёт в трусах с ведрами на берег, черпанёт из грозно парящей речки воды со льдинками и принесёт к избушке, поставит, брякнув ручками и сам постоит рядом, переводя дух. Темно, снег вокруг, звёздочки догорают сквозь дымку. А Геннадий Викторович снимет калошки, задубевшие от морозца, да как окатится подряд двумя вёдрами: и так мощно, крепко примет его могучий загривок ледяной поток из ведра, что порадуешься за товарища и в очередной раз восхитишься: «Дай бог тебе здоровья, друга! Ведь и мне ладу прибавилось в это утро. И жить невыносимо охота и с тобой делить эту жизнь, короткую, яркую и обжигающую, как вода из шугующей речки».

Обливаться-то обливается, а снимать на камеру не́ дал, мол, подумают, что рисуется, выпендривается. Так же, как и не захотел взять в тайгу гитару. Он играет на семиструнке и поёт очень выразительно, подрагивающим баритончиком. И чужие песни, и свои собственные. «Давай возьми гитару, как раз заодно и снимем всё, у костра и споёшь». Нет. Наотрез. «Дома потом спою». «А чё не хочешь-то у избушки?» – «У избушки не буду. Я чё,