Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

Геннадий Викторович всегда был прекрасным рассказчиком, балагуром и острословом, очень ценящим хорошую историю. Я ещё только изучал законы писательского мастерства, он с удовольствием читал мои первые стихи и рассказы, давал советы, и подыскивал, предлагал вставить тот или иной эпизод. Копался в памяти, как в ящике с запчастями, достанет, протрёт, посмотри, вот это есть, или вот ещё что нашёл… Подойдёт? Потом несколько лет подряд советовал написать книгу «Непридуманные истории сибирских охотников», куда бы вошла… как сказать-то… – да таёжная жизнь со всем её разнообразием и… однообразием. Меня не особо прельщала такая документальная основа и я хотел гнуть художественную лыжню, где управлял сюжет, пусть и из жизненных запчастей, но собранный мною в нужную фигуру. Викторыч ворчал, эээ, ничего мол, вы молодые не понимаете, «заставишь меня самому взяться». Я не относился к «угрозе» серьёзно, а напрасно, потому что в конце концов Геннадию Викторовичу «это дело надоело» и он сам взялся за перо.

Перед тем как перейти с писательской ипостаси Соловьёва, следует сказать о его художественной стороне вообще, которая проявилась ещё задолго до появления его первой книги, в далёкую пору, когда я задумал снять документальный фильм о промысловой жизни на Енисее. Опыта не было никакого, средства искать я не умел и года два провёл в мытарствах – искал как бы кого бы привлечь и вообще сдвинуться с мёртвой точки. И конечно же, делился с Геннадием своими планами и сомнениями.

Охотники люди трудные, со своим кодексом чести, согласно которому выпячиваться перед камерой «не престиж», потому что товарищи не поймут, да и «по-человечьи» неловко, когда тебя «сымают». И только один человек сказал: «Действуй, Мишка, я помогу». Это был Соловьёв, готовый помочь в работе над содержанием, и что особо ценно – согласившийся сыграть главную роль в фильме. Не ради того, чтобы порисоваться на экране и подпитать самолюбие слабостным довольством от того, что тебя «ах, запечатлевают». Нет! И повторю с сотый раз: Соловьёв решил участвовать, потому что знал, что лучше его никто не расскажет о промысле. И ещё одно, «бессомненное»: его творческая натура жаждала выхода.

Натура эта однажды по выходу из тайги принесла мне школьную тетрадку, исписанную неказистым почерком, с помарками, ошибками и нелитературными оборотами. Рассказ назывался «Скотинник», был написан с первого раза и нуждался лишь в косметической правке. Повествовалось в нём об охотнике-промысловике и медведе-скотиннике, дерущим коров. В рассказе было прекрасное место, где охотник по имени Фёдор, под которым без особой маскировки проглядывался сам автор, рубит лабаз для скрадывания медведя. Дело происходит в пойме, где «путнего леса» нет и где лабаз приходится закреплять на талинах (ивовых стволах). Дул очень сильный ветер, когда Фёдор залез на лабаз, тот «качался от каждого порыва ветра, и когда стало темно, как в чулане, Фёдор потерял представление, где земля, где небо. Его качало, как в колыбели, и когда ветер дул в грудь, то клонило спиной к земле… В определённый момент движение замирало и начиналось в обратную сторону, так же долго и мучительно клоня Фёдора уже к другой точке земли»…

Много я читал рукописей начинающих и вечно начинающих, прошедших через семинары и литобъединения, закончивших филфаки и литинститут. И не встречал, чтобы человек с первого раза писал так уверенно, спокойно и с таким художественным знанием дела.

Кроме врождённого чувства слова есть в Соловьёве ещё нечто, что и вызывает читательское доверие: ощущение достоверности и глубокого знания той жизни, о которой повествует. Корень тут в той самой, высокой непридуманности, о которой Соловьёв и твердил, советуя мне написать книгу «Непридуманные истории сибирских охотников».

Есть подробности, которые для писателя на вес золота. Они как сертификат его золотого запаса. Их ни за что не придумаешь, а плата за них – годы жизни в деле. У Соловьёва есть эпизод, который вызывает у меня восторг. Когда охотник идёт по путику, то молит «лишь бы попало!», то есть просит у тайги, судьбы, Бога, чтобы в ловушки попали соболя. Когда же на дорогу выходит след росомахи, всё меняется противоположным образом: «Лишь бы не попало! Лишь бы ничего не попало! Ведь сожрёт, скотина!» И вот эта психологическая подробность мало того, что очаровывает читателя своей подлинностью, но и сразу выносит повествование из любительски-охотничьего разряда в по-настоящему литературный. Есть ещё одно свидетельство этой «настоящести» – автор никогда не перегружает свои истории названиями оружия, перечислением типов боеприпасов и прочими подробностями, от которых не могут удержаться многие, пишущие об охоте. Нет, Соловьёв не такой. Он, безусловно, предан своему делу, но бережно популяризирует его – с необыкновенным достоинством и уважением к читателю.

В книге десять рассказов, которые объединены единым героем Фёдором, и единым местом действием – его деревней и охотничьим участком. Всё повествование пронизано любовью к тайге, к таёжному образу жизни и профессии промыслового охотника. А профессия эта даже и не профессия – это судьба. Жизненное дело, стоящее на двух постижениях. Одно из них – думаю, понятное каждому – постижение себя, а другое – постижение самой тайги, стоящее на бесконечной тяге узнать как можно больше о её обитателях. А уж те никогда не подведут – каждая встреча открытие и ошеломление.

Дар так искренне жить подобными впечатлениями дан далеко не каждому, но порой мы сами обделяем себя там, где иной находит силы отказаться от сиюминутных и кажущихся важными забот и сделать дорогой выбор.

Дело было в конце века. Мы сдали пушнину и праздновали это важное и долгожданное событие – сначала в промхозной конторе, а потом у меня дома, как на самой на самой бессемейной на тот момент, а следовательно подходящей, территории. Сидели хмельно, весело и долго. Соловьёв конечно же участвовал в таких посиделках, но, по своему обыкновению, пил мало и до утра не торчал. Он вообще малопьющий, что не мешает быть ему и компанейским, и внимательным по отношению к товарищам. Вдобавок он умеет настолько солидно и убедительно обставить своё нежелание «намахнуть по стопарю», что у остальных это вызывает не только уважение, но и ощущение собственной слабохарактерности. Впрочем, в тот вечер никто в подобные «мерехлюндии» не впадал, и гулянка развивалась мощно и неотвратимо. Но на её фоне шла ещё соловьёвская линия, состоявшая в том, что он собирался с утра ехать тропить волков. Волки эти задрали сохатого на Енисейском яру, и тот упал вниз на тракторный