Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

кафе два дорогих немецких автомобиля. Столики сдвинуты, за ними дружно и громко празднуют свадьбу крепкие пожилые люди. Физиономии простые, крупные, один с бородой, баками, раскрасневшиеся, весёлые.

Отроги Салаира. Кемерово. Заводы. Мост, по которому, переваливаясь на ямах и трещинах, с пешеходной скоростью ползут машины.

Трасса. Спуски, подъёмы, низкогорье, остроконечный пихтач. Кафе. Грузовичок «тойота». Два кавказца. Женщина за стойкой – красивая, крепкая брюнетка, похожа на даму с карты. Мать там же работает. Мужичишко – в мангал дрова подбрасывает. Где заправка? Не знает. Видимо, нигде не был. Объявление «Продается трактор в разобранном виде и медвежья шкура». Шкура – 3 тысячи. Женщина с карты зашла в кухню, вышла с накрашенными губами.

Ближе к Красноярску кусок объездной грунтовки. Машин нет, тьма и кажется, будто не туда заехал. Чувствуем, что слишком поздно будем в городе и не удобно будет будить друзей. Ночуем в гостинице «808 километр».

29 марта. КРАСНОЯРСК – КРАСНОЯРСК

Езда по городу в поисках зажиганья на «вихрь».

30 марта. КРАСНОЯРСК – ЯРЦЕВО

Выезд ранним утром из Красноярска. Полная серебристых машин стоянка, иней добавляет серебристости. Встающее солнце, рыжеватый свет. Енисейский тракт.

Пустая дорога. Наконец настоящие сибирские деревни. Всё по-домашнему. В кафе водила (прямо свойский балагур из чёрно-белого фильма): «Здравствуйте, девочки. Пельмешек мне!» Девочкам лет по шестьдесят. Ведут свои сельские разговоры, еле перебрасываясь словами.

Уже в порядке вещей зайти в дом, расспросить, где лучше заправиться. Снежок. Деревни. Могилки вдоль трассы то там, то сям. Сухо, ясно, просто. Странно ехать вдоль Енисея, который привык видеть только с теплохода. Храм в Лесосибирске, современный, но очень красивый. Енисейск. Наличники, как объяснил Андрей – стиль «сибирское барокко». Монастырь, беловато-серый, в самом конце длинной стены, в углу с краю обломанный кривой кедр необыкновенной, трагической живописности. Как довершение всего того, что видели мы за долгую дорогу. Главный ствол, сломан и торчит обрубком, но сбоку, со стороны монастыря, изгибаясь, тянется к небу живой отстволок. Можно написать потрясающую картину. Чёрный кедр над грязно-белыми стенами старого монастыря. Сколько лет не белёного? Правда ли, что в этом монастыре всего восемь монахов?

Конец трассы. Налево уходит зимник – белая дорога в высоких снежных бортах. Ехать хорошо, приличная скорость, но едва проехали, всыпал сильнейший снег. Машину водит, видимость ноль. Снег валит такой, что не успевают справляться дворники, обрастают льдом, перестают чистить, приходится останавливаться, снимать с них лёд. Стекло во льду. Встречаем машины. Легковые и КамАЗы. Дорогу почти не видно – молоко, ждём вечера, из-под фар будет видать. Темнеет. Впереди сидит КамАЗ, его скинуло с дороги. Дальше съехавший с дороги «кировец» с ножом, он сел, пропуская микроавтобус. Пропустил и сам сел. Рядом раздетый мужик – в портках и рубахе. Вид, будто с бодуна. Налили ему водки, он выпил с удовольствием, но всё не хотел закусывать. Отдал Андрюхе бутерброд. Белая дорога с высоченным бортами, в коридоре тайги. Ночь. Я устраиваюсь на сиденье калачом, дремлю. Просыпаюсь, когда мы уже мчимся по широкой лесовозной дороге. Снег перестал. Меняемся с Андрюхой. К пяти утра подлетаем к Ярцеву. Минут двадцать колесим в поисках гостиницы. Долго будим сторожа. Спим до восьми утра.

31 марта. ЯРЦЕВО – БОР

Утром морозец за двадцать. Завтракаем, пьём чай, заряжаем термос. Гостиница – длинная изба вроде конторы или больницы, всё крашеное. Умывальник, бак с водой. Машина стоит напротив – на фоне магазина «Ермак». Когда трогаемся, морозно и сыто скрипят покрышки по снегу. Прочно, хорошо от этого на душе. Долго узнавали дорогу: зимник – эта целая паутина, главное, не уехать в какую-нибудь Колокольню.

Понимаем, что не сворачивать налево. Один правый поворот вызвал споры. Дорога изрыта КамАЗами, чуть не метровые траншеи. Лопату в руки. Пробились, дорога привела к деревне на берегу Енисея. Никулино. На обратном пути застряли. Из Никулина едет за сеном старовер. «Буран» на верёвочках. Выгнали машину.

– Может, по стопке?

Бутылку на капот, хлеб, закуску. Вроде весь мужичок разхристанный и сам весь на верёвочках, фуфайка вся истерзанная, а слово за слово – и лицо крепкое, медное, и говор, и суть прочная, и достоинство

Попрощались – и дальше. Дорога по соснякам, ослепительный снег и как лежачий штакетник – синие тени сосен, аж в глазах рябит. Перед Дубчесом жигуль, битком набитый кержаками, бороды во все стороны торчат, полно круглолицих девок.

Свороток с лесовозной дороги. На палке щиток с надписью «На Бор». Узкая, точно в ураловскую колею, снежная дорога в высоченных стенах, время от времени карманы. Между колеями пухлый снег. Едем на первой скорости. Машина чертит низом по снегу. Синие сумерки. Морозит, зарастают стекла.

Несколько раз садились, штурмую гору за Хахалевкой. Скидывало с дороги, правое колесо попадало между колеями, где снег не держит. Выкапывали машину, сдавали назад. Следы засевших КамАЗов. И снова вверх. Гора бесконечная. Сломалась лопата, которую купили в Лесосибирске – новодел, чёрная, блестящая. Мощная гора… Представлялся несущийся с грузом продуктов для Бора «Урал» или КамАЗ, весь в куржаке, с сахарно запудренными задними фонарями. Ехали и ехали, считали километры, и вдруг развилка на Сумароково, где нас терпеливо ждал, чтобы пропустить, «Урал». Всего 17 км до деревни.

У развилки стоит огромный «Урал» – как бык или боевой пёс, на высоких ногах. Двигатель работает эдакими периодами, расслабленно гоняя рык по кругу. Огромная изнанка крыла. Мост, рессоры. И водила, необычно молодой и маленький по сравнению с мощной машиной.

Ночной Бор. Андрюха, до этого очень осторожно ехавший, теперь разгорячённый битвой с горами, несётся с ночной скоростью. Так на ней и ворвались в Бор. Час ночи. Мороз под тридцать.

* * *

Сейчас в Бахте вся деревня в плотнейшем снегу, в огромных волнах и сугробах. С мороза ветер начинает шуметь, ошаривать дом, затевать свою, будто осмысленную, работу, вот и дом заскрипел, застучал отставшей доской, и кажется, переваливается по снежным волнам.

Всю неделю вижу во сне трассу, несётся под капот серый асфальт с трещинами и дырами, мелькает рваная бровка, и проносится сырая обочина с кафэшкой, дымящимся мангалом, разутым КамАЗом… И снова отхватывает, пропускает через себя, пережевывает душа огромные куски страны, перегоны: Уфа – Чебаркуль, Чебаркуль – Елуторовск, Новосибирск – Красноярск. Любая дорога по плечу, когда тебя ждут…

Трасса… Серая нитка, асфальтовая лента, то ровная, то в складках, то в насечку, как стиральная доска. Чья она? Есть ли у неё душа? Какая она? Холодная? Трудовая? Жестокая? Грубые, будто высеченные из уральского камня, лица дальнобойщиков… Две дымные струи сгоревшей соляры над тягачом, взбирающимся на