Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

class="p1">«Однажды Николай чуть не погиб от аппендицита. Рация, как обычно, была на Холодном, а прихватило его совсем в другой стороне. Он ковылял оттуда несколько дней, пришёл ночью и чудом застал на связи охотника из соседнего посёлка.

Вылетел вертолёт, Николай пошёл его встречать на Бахту и его нашли в снегу без сознания, с тускло горящим фонариком в руке.

В каждой избушке у Николая висело по школьной тетрадке. В такой тетрадке красивым почерком было записано, что такого-то числа охотник Шляхов пришёл с Холодного (не видал ни следушка), а такого-то ушёл на Ягодку, мороз столько-то градусов. Но особо запомнил Васька другую запись. Она кончалась словами: «Пишу стоя на коленях, жалко мало пожил».

Запись эта хранится у меня до сих пор. От Саньки остались нам двухсотлитровые бочки для бензина. На них было краской написано: УАН – Устинов Александр Николаевич, и мы звали их «уановские» бочки.

После операции еле оклемался, прожил больше десяти лет с искусственным клапаном.

Не умея без тайги, Саня взял любительский участок рядом с деревней, осеновал там в избушке, заваленной лекарствами, но со здоровьем становилось всё хуже. Мучили аритмия, давление и не хватало препарата, нужного пожизненно после операции, и приходилось доставать в Москве через знакомых, в аптеках его не было. Погода у нас поганая для сердечников, смены погоды, небесные революции, ураганы, оттепели – всё ощущал Саня своим измученным сердцем и терпел. Однажды в мороз, провозившись с «Бураном», не заведя его, пошёл домой пешком и отморозил большой палец на ноге. Потом отморозил второй раз, и палец оттяпали. Помню его ногу в коричневом простецком носке и пустоту на месте пальца. При этом держал корову, ставил сено, сам косил, сам на еле живом «Буране» вывозил, сам убирался в стайке. Был он крупным красивым мужиком, большие карие глаза чуть косили, когда отпускал бороду, лицо приобретало живописность, даже картинность, а косящие глаза придавали странность, разбойничью бедовость, как и отмороженный нос с заострившимся крючковатым хрящиком. Когда бывал в здоровье и в духе, смешно острил и, имея собственный строй и языка, и шутки, за словом в карман не лез.

Вся его жизнь, чем ближе к концу, тем сильнее обращалась в жесточайшую борьбу. Корову держал почти до самого конца, вцепившись в работу, как в спасение. Вижу его убирающимся в стайке, с раздражённо-непоколебимым видом мечущим сено, то и дело останавливающимся перекурить, навалившись на вилы. Все хозяйственные дела продолжал, как здоровый, и впадал в упрямое ожесточение, кляня жизнь, болезнь, осточертевшую деревню, но ни на шаг не отступая и не уступая. То и дело ему становилось плохо, фельдшер «ставил уколы», вызывали вертолёт – санзаданье. Санзаданье – дело муторное и неприятное, это не скорая в городе, и лишний раз стараются потерпеть и не вызывать, только когда совсем беда. И всегда оно неловко для больного, словно он чьё-то терпенье испытывает и думает: «Сейчас вызову, а потом, когда ещё хуже прижмёт, что делать?» До Туруханска, где районная больница, 400 километров, вертолёт летит больше двух часов.

Нина Григорьевна, учительница математики, болела диабетом и умерла незадолго до Сашиной смерти, в его отсутствие и нелепым образом, вроде бы из-за стопки какой-то не такой водки. Саня с Ниной Григорьевной должны были получить квартиру в Красноярске по программе «Север-Юг». Квартиру с дикими сложностями и затратами они получили, и Саня собирался осенью уезжать, но, несмотря на ухудшающееся здоровье и без конца вызываемые санзадания, всё тянул свои трудовые дела и никуда не ехал, строил планы, как будет из Красноярска на лето возвращаться сажать картошку и рыбачить. И всё время говорил о новой квартире, о городе, где и аптека рядом и врача запросто вызовешь, но волок хозяйство и изо всех последних сил держался за жизнь, которая его жестоко и планомерно гробила. Незадолго до смерти начал распределять барахло, кому лыжи, кому печку, палатку, вроде бы уезжает, но все понимают, куда. Всё подробно объяснил сыну.

Измождённый, страшный, с красными ввалившимися глазами корячился он то с дровами, то с сеном, то с моторами и просил о помощи, только когда уже совсем ложился. И эта смертельная хватка, с которой он держался за свою жизнь, за её единственный смысл и понимание того, что эта самая жизнь его убивает и нежелание с ней расстаться, страх бессмысленного, бездельного существования в городской квартире – всё это ускоряло гибель и было судьбой. И он питался этой жизнью, в которой пот перемешан с ветром, сенная труха с навозом и морозной пылью и где каждое движение отдаёт болью в грудине, тошнотой, гудом в голове, и пил эту свою гибель и своё счастье поистине с героическим отчаянием человека, не имеющего выбора.

Ещё давно, до моей охоты, полетели мы вместе с ним в Красноярск. Прилетев, Санька поехал к знакомым, планируя по дороге попить пива, потому что наверняка те ещё не пришли с работы. Я, узнав, что нужный самолёт нескоро, взял билет и поехал искать Саньку. Наобум выйдя «на Мира» (так в Красноярске называют проспекты – просто Мира, Ленина, Маркса) из троллейбуса напротив заманчиво-деревянной двери с закруглённым верхом и отворив её, я увидел Саньку. Расстегнувший полушубок, разомлевший, краснолицый, он стоял с кружкой пива. «Людочка, ещё пару», – по-свойски ухмыльнулся он официантке. Поначалу говорил мало, светился от наслаждения. Пиво было не ахти, но он сказал, что не важно и главное – «общтановка» и блаженно повёл глазами по сторонам.

Долго с ним говорили про наш промхоз, к жизни которого я только приобщался через своих бахтинских друзей, про МТФ, пилораму, выясняли, почему вырождаются лисы на звероферме и почему раньше жизнь лучше была поставлена, и так ли это по правде, и верить ли старикам, у которых в старину и вода мокрее была. Обсуждали нашу деревенскую жизнь, которая, несмотря на всё богатство природы, никак не ладится добром, и про пот, и про мозоли, а потом незаметно разговор дошёл до такого накала, что слов говорилось мало, но всё важные, и слушали мы друг друга очень внимательно, и я заговорил, что, мол, знаешь, Санька, чувствую, должен я об этом обо всём написать, а Санька вдруг прервал меня и сказал отчётливо и требовательно: «Не должен – о-бя-зан».

В поисках ночлега (дневник одной поездки)

март 2002 г.

МОСКВА – пос. БОР Туруханского р-на. Расстояние 5100 км.

Перегон автомобиля «Нива» 1994 года.

23 марта. МОСКВА – 200‑й километр восточнее Нижнего Новгорода.

Выехали из города к