Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

внутреннее спокойствие, скромнейшее мужество и ощущение своего героизма как бытовой, что ли, нормы, непонятной со стороны. И ещё чувство искренней сердечной жалости, снисхождения к нам, приехавшим, чтобы уехать.

Начали со «Спарты». Поразило в самом себе: знал, конечно, от ребят, связанных с войной, и про Мотора, и про других героев, и про аэропорт Донецкий ну и вообще – что стальные парни…. Но оно в душе как-то лежало бесцветно, формально что ли. А когда увидел их живьём – так проняло, что… что… слов не найти. Только одно: «Спарта», ставшее пронзительным, важным до мурашек, таким, будто я всю жизнь его знаю. Так вот с первого дня и подхватил Донбасс, словно внутри всё давно уже готово… К чему только?

Приехал на хоженном крузаке комбат, подкаченный, походка неспешная, вразвалочку – понимает, какое впечатление производит. И с поддерживающим воротником – видать, с шейными позвонками неладно… А так – в соку мужик. Да у него год назад погиб сын, комбат. Он за него теперь.

Подари, говорят, книгу. «Он тем более с-под Сусумана Магаданской области…» А я ночевал как раз в Сусумане год назад… Колымская трасса навсегда здесь, под сердцем… она – тоже из области мурашей… В общем, мураши от Магадана до Донбасса. Да что… за милость-то такая? Только думаю – да на кой комбату «Спарты» моя книга… Подарил, конечно. Комбат широкая душа – руку пожал. Бог есть. Ещё и сфотографировались на фоне Имперского стяга – чёрно-жёлто-белого: «Мы русские и с нами Бог».

Меня всё время представляют как сибиряка, там таёжного какого-то… Словно это скидку даёт – почему я не здесь с 14‑го года. «Вот, писатель из Сибири», мол, «тоже мужик». Я-то понимаю, что таёжное, горное, тундряное, костровое, морское, всё триста раз раз-охотничье и противомедвежье – пылинки не стоит от разрыва мины. Что оно, конечно, именно мне было нужно когда-то, что б мужиком стать, но сейчас я рядом с Артёмом Жогой. И вся сибирская смесь солярки с опилками и снегом – летит в пропасть, под Чёрный Прижим Колымской трассы.

Да… По разным направлениям довелось побывать за восемь тех дней. Были мы в части, куда поступили ребята, пришедшие из заключения. Выбор дали – хотите сидите, хотите воюйте. А там как Господь Бог управит. Много молодых. Вид изношенный, какой-то серый, бледный, как из цеха, где одна пыль железная, да цементная… И все живые, разные, с глазами… Я должен читать стихи, а мне трудно, я понимаю – вот Юлька Чичерина… она споёт песню, и ребятам она на душу. А я-то чё?..

Сколько раз читал на людях, в библиотеках, на мероприятиях – всё легко, понятно. А тут одна мысль: как не сфальшивить. Ну, была не была.

В общем, прочитал я ребятам про Сибирь-тайгу. Глаз не помню, читал по книжке – но ощущение было, что не я ребят пришёл поддержать, а они меня: чтобы мне так неловко не было. Под конец, говорю, прочитаю своего деда фронтовое стихотворение. А дед хотел в 41‑м пойти добровольцем, но не брали по здоровью, но в итоге во фронтовую газету добился. А стихи эти неизвестные, несколько лет назад самого меня поразившие и окрылившие: крепь в деде открылась несказанная. Много лет тошно было, что московские либералишки волоокие с его стихами носятся: «Ну он, знаете, вышел из Мандельшта-а-а-ма»… «Вы знээеете, Арсений Ильсаныч – поэт реминисцэээнтный»…

Читаю и прилёты слышу слева, пусть и далеко, но слыхать. Мураши до затылка шершавой лапой… Дед, ты слышишь?

Потом с командирами часок-другой пообщались. Молодой парень, синеглазый, худое лицо, голос какой-то глубинный, хрипловато-крепкий. Прошёл серьёзнейшие передряги. Спокойный абсолютно. Уивительно, вроде как они герои, а умудряются с такой заботой обставить дело – вот, ребят, угощайтесь, вот плов, вот то, вот другое… Ещё один парень, донбасский армянин, тоже мальчишка почти, рассказывает про «птички», какая это дрянь, и что, мол, всё понимаю, и мины, и 155‑е, а эта «хреновина» – подлая, сподтишковая… Нельзя привыкнуть…

На другой день были у артиллеристов. Бодрейший командир, тоже донецкий и тоже мальчишка по сравнению со мной… С мягким малоросским выговором, что называется певучим, горловым таким… Со своим юморком. Остроумный, весёлый невозможно. Круглая голова, гладко выбритая. ТТ 47‑го года на поясе. Спрашивает: «Ну, шо? Нравится на Донбассе?»

«Ещё бы!»…

С этими ребятами отстреливать ездили. На «Граде» расчёт – молодняк. Облепили «Урал» в касках круглых. Издали одинаковые. Вблизи яркие. У одного борода казачья какая-то, с крупным ворсом. Улыбка. О чём-то своём судачат.

Ещё было подразделение, где уже в летах мужики, такие как я. И ничего, справляются. Один из Курганской области. Чуть не в энцефалитном костюме тоненьком, неармейском. Был у нас в Бодайбо завхоз такой в экспедиции. Спокойный, знакомый, будто всю жизнь знаю. Он потом в Донецк приехал и мёд мне привёз. Мёд!

В располагу ту один знаменитый комбриг приехал. Стоим в поселковом проулочке… Идут: уже высший фронтовой шик – джинсы в обтяжку, рубаха камуфляж, «макаров» на поясе. Рядом адъютант – рослый, смуглый, смоляной, при этом с абсолютно детским круглым улыбающимся лицом. Улыбка торжествующая – будто всё вокруг восхищает. Разгрузка на нём какая-то особая – всё по кругу развешано с равными промежутками. И так и не понял, что у него за ствол – длиннющий какой-то, почти РПК…

Ещё у спецназа одного были. Заезжаем за ворота, а у них баня. Сидят во дворе напаренные, дикие какие-то качки, просто богатыри… Весёлые. Оказалось много из Сибири. Даже общие знакомые нашлись. Парень молодой. Мой товарищ из Красноярска про него фильм снимал.

А потом был… Дядя.

Приехали в одно сельцо, где стояли ребята, только что крепко отличившиеся, вызывавшие огонь на себя и ещё что-то натворившие… Стоим ждём, едим шелковицу. Сначала на велике подъезжает молодой парень. Оказывается, не он. Ждём долго. Наконец идёт. Тот самый. Позывной Дядя. Сказать, полный, крепкий? Нет. Тяжёлый? Нет. Неуклюжий? Ну, как описать-то? Крестьянин такой, сторож… В каптёрке сидеть. В летах. В экипировке, автомат по диагонали стволом вниз, как обычно. Глаза очень синие. Весь как ученик какой-то – сказали пойти к корреспонденту – вот иду. Спокойно и словно у доски, рассказал, как было дело, как выскочили всушники. Закричали что-то. И как они их положили. И как подбили «макс про». «Ну всё?» – спросил. Всё было в этом «ну всё?».

Ещё картина. Несёмся с одного важного уголка – в бронежилетах, шлемах, со стволами, прём по сельцу, виляем меж дыр… даже не в асфальте