Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

– в его остатках. Меж запылённых яблонь, тополей, домишек, разрушенных и целых… А навстречу идёт себе молодая женщина в платьице… Выжженные солнцем ноги и руки… Идёт по обочине, даже на нас не глядит, и ведёт ребёночка… Так спокойно себе… Она здесь живёт. На линии боевого соприкосновения.

3

Поразили свои собственные ощущения – абсолютно неизведанное чувство, когда ты оказываешься рядом с героями – и с рядовыми, неизвестными тебе, и с известными… комбатами легендарных подразделений… И какой-то небывалый душевный подъём, озноб, взлёт, которого ты в себе и не ведал. Словно чей-то героизм и тебя накрывает покровом своим, даёт жизнь и силы. Что-то в тебе разворачивает могуче, рвёт с мясом и говорит, шесть десятков прожил, а главного-то и не понял.

Долго ехали мы по прифронтовым пыльным дорогам, разговаривали с парнем из артиллерийского подразделения. Про войну говорили, а потом он спросил про тайгу и, услышав про морозяки и пешие выходы с промысла, сказал, что он бы так не смог, даже не представляет себе такого и так далее. Сказал не для того, чтобы как-то уравновесить, успокоить, мол, не переживай, что ты для нас тыловой, тоже что-то можешь… Нет! Вся и удивительность, что сказал абсолютно искренне. Как южанин, выросший среди грецких орехов и шелковицы, который поразился, как можно так издаля на лыжах выходить… Я ему: «Да ты же понимаешь, что это вообще несерьёзно по сравнению с тем, чем вы здесь занимаетесь с 14‑го года. Вообще никак! Чё смеяться…» И чтобы как-то довырулить, говорю, мол, ну, в любом деле главное «не делать глупостей и любить своё дело, ну, знать, в смысле. Любовь-то – это другое…». Он: «Ну да. Войну нельзя любить». Помолчал: «В войне нет ничего красивого». Ещё помолчал: «А ты чё, добровольцем пойти хочешь?»

Едем дальше по разнесённому в прах селу, мимо остатков магазина «Фишер, всё для рыбалки». «К войне надо готовится», – говорит парень.

Вообще, те слова, которые говорили ребята, должны звучать именно там, тем голосом, тем говором, тем тоном, в той обстановке, иначе они рискуют потерять правду. А слова-то сильнейшие, если по-настоящему взвалить на себя их смысл. «Здесь, на Донбассе, сейчас выковывается русский национальный характер». «Здесь сейчас бьётся сердце России». Если бы эти слова о Донбассе произнёс писатель в ресторане Центрального дома литераторов, то я бы счёл это немыслимым пустозвонстовом.

4

Вспоминаю свои гадания меж Ростовом и Донецком: где Граница? Смешно, потому что после Угледарского направления или Артёмовска сам Донецк, почти как Ростов кажется… В кафэшках люди пиво пьют… Блестящие машины носятся…

А там Дядя с наивными синими глазами и автоматом, который его командир заставил надеть – к корреспондентам идёшь, те не хрен собачий…

Ничего не меняется. Всё, как у Толстого. Вот, что поразительно. Всё, как у нас. Как на Руси. …Какие бы планы на победы или поражения ни были у олигархов по ту и эту сторону мушки… Какую бы выгоду, кто ни пытался бы извлечь… И невзирая на догадки, кто убил Пригожина и Уткина… Много. Чересчур много пишется и ещё больше говорится… А надо взвалить на себя одно единственное (и пусть рушится на тебя, пропитывает с башки до пят), что, как семьсот, пятьсот, двести, сто, семьдесят лет назад, вставал русский мужик в ружьё, бился за товарищей и отдавал жизнь – так и встаёт. «Как так? Сосед ушёл, а я сопли жую!» Это главное.

Мы привыкли к книжному героизму, обёрнутому в пусть прекрасную, но литературную обёртку. Героизм – это далеко, это больше из истории, из культуры. Чем из твоего выбора. А ведь это и есть воля (у нас воля, у них свобода): когда надо встать, отбросить все поблажки и оправдания (что не написал главной книги и что ребёнок маленький) – и пойти добровольцем. Причём испытание совести сегодня серьёзней, изощрённей, чем в прошлую войну – там меньше было выбора. Какой выбор, если Москва за нами? Хотя и тогда был выбор, был! Он всегда есть. Потому что Бог есть. А сегодня миллионы людей живут, как жили, ездят на рыбалку, гуляют в ресторанах, занимаются собственным карманом или каким-нибудь очень хорошим, полезным делом, и война где-то там – за Чёрной рекой, за Синими горами… Она на дальнем Юго-Западе – как досадная помеха, докука, от которой охота отмахнуться. Или в лучшем случае откупиться: я тоже на «буханку» собирал.

Конечно, огромная масса нормальных трудовых мужиков поддерживает бойцов не только словом, переживает, следит за каждым событием… Но общее-то впечатление, что война там, далеко…

Раздражает красноярское лето, кафешки с долдонящей музыкой, гуляющие компании, вид благополучной, ничем не омрачённой жизни. И вот приезжаешь ты с Донбасса, допустим, в Красноярск, Иркутск, Читу – неважно… Приезжаешь с Донбасса, полный впечатлений и открытий, с абсолютно перевёрнутой, развороченной и заново сросшейся душой, и обрушиваешься с раздражением на весь этот живущий в своё удовольствие мир. И вот приехал… И даже за соседним забором оживление, звуки посиделок. Заходишь поздороваться, а там трое: сосед и два его друга. И оказывается, чё один-то из этих друзей только что из госпиталя, потому что ушёл добровольцем и был ранен, а второй – вообще спецназовец, краповый берет и только что оттуда. Что мы знаем о Родине?

Парень, который из госпиталя: «Тебе обязательно надо пойти в госпиталь к ребятам, поговорить с ними. Надо… Сколько там раненых…» Вспоминаю Донецк. Как ввечеру ужинаем, и с нами парень из Спарты, после госпиталя, стопы нет – подорвался на лепестке. Смолоду в Сибири работал, много объездил.

– Ты напиши про душу русского солдата, здесь, в этой войне, что с ней происходит, с этой душой… Как она растёт, крепнет… Что переживает. Что в ней нарождается, что гибнет…

– Да понимаю, – говорю, – но мне самому надо быть участником, чтобы не припозориться перед бойцами, которые прочитают! Но как объяснить-то? Понимаешь, нет ничего поганее, чем, когда читатель, знающий дело, о котором пишешь, уличает тебя в незнании, в поверхностности. Ведь читатель тебе верить должен! Чтоб самый разматёрый, допустим, промысловик или священник (Да! А почему нет?!) ни шитришочка не нашёл фальшивого, неточного в твоём описании промысла! Или службы, там… Вот Джек Лондон, мы его книги глотали просто в школе, дак он пробыл на Аляске всего около года, а потом прорву написал. У него там и слюни замерзают в плевке на морозе и прочее. Братан, слышь – я сам специально плевал в 63 градуса – ни хрена не замерзает! Да и Юкон