Порох непромокаемый: Повести, рассказ. - Александр Васильевич Етоев

— Никуда не денутся твои макароны, — сказал Щелчков. — Погоди, сейчас пойдем вместе. Родителям записку только напишем.

И тут в прихожей пророкотал звонок — раз, другой, третий. Мы с разинутыми ртами считали. Пятый звонок был совсем короткий — тенькнул и замолчал. Ни к нам и ни к кому из соседей столько звонков не делали.

— Почтальон? — предположил я.

— Как же, жди! — ответил Щелчков. — Телеграмму тебе принес: «Гроб готов, высылайте тело». И подписано: «Доктор С.». — Он задумался и кивнул на дверь. - Все, уходим но черной лестнице.

— А родители? — сказал я. — Мы же их хотели предупредить.

— Позже, — сказал Щелчков. И добавил: — Если будем живые.

Глава восемнадцатая

В КОТОРОЙ СНОВА ПОЯВЛЯЕТСЯ НОСОК С НОГИ МЕРТВЕЦА

Шкипидаровы жили в коммунальной квартире в доме на углу с Климовым переулком. Квартира их была не такая перенаселенная, как наша, — кроме самих Шкипидаровых, здесь жила всего лишь одна бабулька со смешной фамилией Чок. За глаза ее называли Чокнутая, а так, в повседневной жизни, звали Марьей Семеновной и, в основном, на «вы».

До дома мы добрались благополучно, то есть вроде бы никто нас не видел. Слава богу, уже стемнело, и прохожих на улице почти не было. Мы тихонько вошли в парадную и прислушались к редким звукам. Из подвала тянуло холодом. Где-то тихо дребезжало стекло. Пахло дымом и жженым сахаром — в квартире на втором этаже стояли табором цыгане из Гатчины и делали петушки на палочке. Это нам сказал Шкипидаров, когда мы поднимались по лестнице.

Дом был старый, пятиэтажный, Шкипидаровы жили под самой крышей. Чем ближе мы подходили к его площадке, тем смурнее делалось на душе. Шкипидаров, тот тоже нервничал, хотя ему-то, спрашивается, с чего. Между Севастьяновым и Сопелкиной насчет него уговора не было.

Наконец мы прошли в прихожую, всю заставленную тумбочками и шкафами. Из зеркала, висящего на стене, на нас глядели наши белые лица.

Почувствовав себя в безопасности, мы начали осваиваться в квартире. Первым делом осмотрели все комнаты, проверили туалет и ванную, прислушались к тишине за дверью, за которой жила соседка. Самой Чокнутой дома не было, она уехала на Пушкинскую к сестре, и квартира на ближайшее время была в полном нашем распоряжении.

— Пойду поставлю воду для макарон, — по-хозяйски сообщил Шкипидаров. Мы сидели в комнате на диване и разглядывали «Охотников на привале», копию с известной картины, висевшую на стене напротив и прикрывавшую дыру на обоях. Он уже поднялся идти, когда в прихожей зазвонил телефон.

— Это мама. — Он выскочил в коридор, и мы услышали его радостное: «Алле?» Потом другое, уже не радостное. Потом третье, озадаченное и тревожное.

Мы отклеили глаза от картины и уставились на дверь в коридор. Шкипидаров был уже на пороге.

— Псих какой-то. Ошибся номером. Я ему говорю «Алле?», а он какие-то: «Детки в клетке».

— Называется, спрятались, — возмутился я. Рука моя потянулась за коробком, но коробка в кармане не оказалось. Когда мы шли по улице — был. На лестнице — тоже был. Теперь, когда запахло горелым, коробок, как на грех, исчез. Все работало сегодня не в нашу пользу.

— У вас в квартире черный ход есть? — спросил Щелчков, кусая на пальце ноготь.

Шкипидаров помотал головой: черного хода не было.

— Вот засада, — сказал Щелчков. — Значит, будем, как в Брестской крепости, обороняться до последнего солдата. Ладно, — он кивнул Шкипидарову, — иди ставь свои макароны. Погибать, так хоть на сытый желудок.

Шкипидаров ушел на кухню, а мы снова воткнули глаза в картину. Там охотники обсуждали свои трофеи. Им-то хорошо, этим дяденькам. Сидят себе на поляне у костерка, знать не зная, что по городу Ленинграду бродит очень опасный зверь с человеческой фамилией Севастьянов. У них ружья, как у сторожа дяди Коли, у них собаки, а у нас ничего. Тимофей, общественное животное, даже тот прохлаждается неизвестно где.

Я тоскливо оглядел комнату, но кроме швабры, седой и древней, с размочаленной и тощей щетиной, ничего похожего на оружие не заметил.

За окном сквозь занавеску в горошек проглядывал висячий фонарь. Дом напротив, как свечи на Новый год, то гасил, то зажигал окна. Часы на этажерке возле кровати показывали почти одиннадцать.

Я зевнул, откинулся на диване и стал думать обо всем понемногу. О валенках, которые мы спасли («кстати, где они сейчас, эти валенки?»), о Сопелкиной, о пожаре на Канонерской, о свисающей с носилок ноге. Сейчас она была в сапоге, сапог был облеплен грязью и присохшими к ней птичьими перышками. Второй сапог был такой же, и человек в нечищенных сапогах сидел, свесивши ноги в комнату и рукою опираясь о раму. Он протягивал мне ружье, улыбался и говорил что-то тихо. Что-то важное про Фонтанку и крокодилов, и голос был дяди Коли Ежикова, и лицо было точь-в-точь дяди Колино, и рядом сидела Вовка и свистела в дяди Колин свисток. Только голос у свистка был не медный, а тяжелый, как у падающей авиабомбы.

Кто-то тряс меня за плечо. Когда я открыл глаза, то увидел лицо Щелчкова, стреляющее испуганными глазами.

— Севастьянов! — шептал он громко и тыкал пальцем куда-то в стену.

Я мгновенно вскочил с дивана, бросился к ненадежной швабре и занес ее над головой, как копье.

Дверь открылась, я метнул швабру. У порога раздался грохот и одновременно протяжный всхлип.

— Вы чего, совсем обалдели? — Шкипидаров, стоя на четвереньках, ползал по полу и собирал макароны.

— Я не знал, я думал — это маньяк. — Я с досадой посмотрел на Щелчкова.

— Да не здесь он, а там, на лестнице. — Щелчков нервничал и кусал ногти. — В дверь звонили, вы что, глухие?

— Это чайник, он у нас со свистком. Его папа привез из Польши. Исполняет двадцать восемь мелодий, включая «Траурный марш» Шопена.

Шкипидаров собирал макароны и забрасывал обратно в кастрюлю. Макароны были скользкие и горячие и выскальзывали у него из рук, как живые.

— Ну их на фиг! — Шкипидаров не выдержал. — Давайте будем есть прямо с пола.

Он засунул макаронину в рот, но тут в прихожей что-то тихо задребезжало. Потом громче, потом звук прекратился.

Шкипидаров отвесил челюсть. Макаронина, воспользовавшись моментом, вылезла у