Порох непромокаемый: Повести, рассказ. - Александр Васильевич Етоев

Тот, который с ней, удивился и вдруг с «ты» перешел на «вы». Что вы, Любовь Павловна, вы о чем? Вы серьезно, говорит, это думаете? Я — убийца своего брата?! Бред какой-то, безумный бред! Вы, должно быть, грибов поели, вот и мелете незнамо чего. Я сегодня испытал потрясение, когда увидел его мертвое тело. Но я-то здесь, простите, при чем? Он последнее время пьянствовал, он водился со всяким сбродом. Вот отсюда и печальный итог - сгорел заживо, не погасив папиросу.

А она ему: ты, всё ты! Я не верю ни единому твоему слову. Он хороший, а ты — плохой. Он придумал машину времени, он придумал вечнозеленый веник, спикосрак и много чего другого, необходимого и полезного для людей. А ты завистник, неудачник и вор. И никогда я, говорит, тебя не любила. Я его любила, а не тебя.

Ах ты так, говорит он ей. Я его не убивал, видит бог. Но сейчас, восстань он если из пепла, я прикончил бы его, как собаку, прямо у тебя на глазах. Этим вот самым скальпелем, которым анатомирую по живому. И он чем-то там забрякал в кармане. Наконец, говорит, я понял. И теперь, когда с любовью покончено, тобой будет управлять страх.

Тут он достает из кармана круглую коробочку вроде пудреницы и сыплет ей на голову порошок непонятного голубого цвета. Она падает ему на плечо и трясется, будто ей холодно. Я подумал, тете конец, отравил он вашу соседку. Ну а он ей говорит тихим голосом, мол, даю тебе сроку сутки. Если не подашь мне на блюдечке двух сопливых недоростков-соседей, я тебя поджарю на сковородке и скормлю своим подопытным крысам.

Шкипидаров остановился.

После его рассказа воздух сделался колючим, как стекловата, небо низким, будто нёбо кита, а из сетки трещин на тротуаре вдруг повеяло кладбищенским холодом.

— Значит, продала нас Сопелкина. На хирургические опыты над людьми. Этому ее живорезу.

Щелчков круглым носком ботинка нарисовал на асфальте крест.

— Интересно, а зачем человечеству какая-то искусственная пиявка? — Шкипидаров наморщил лоб. — У нас на даче этой радости пруд пруди.

— То ж ученые... — ответил Щелчков. — Они же все по-своему дуремары.

Глава шестнадцатая

«ДАЙТЕ МНЕ СТО СОРОК БУДИЛЬНИКОВ, И Я ПОСТРОЮ МАШИНУ ВРЕМЕНИ!»

— Скальпелем еще ничего, — час спустя рассказывал Шкипидаров; мы сидели в кузове пятитонки, вжавшись спинами в ее занозистые борта. — Вот недавно на Васильевском случай был: разоблачили в школе банду преподавателей. Представляете, в кабинете литературы они устроили камеру пыток, с помощью заводной челюсти, вставленной в бюст Макаренко, насмерть гробили двоечников и троечников. Не выучил стихотворение «На смерть поэта», тебя — хвать и суют под челюсть. Сделал две ошибки в диктанте, не умножил правильно два на два — хнычь не хнычь, полезай туда же. Замучивали практически подчистую. Сперва палец тебе оттяпают, потом руку, потом другую. Оставляли только мелкую ерунду — прыщ на шее или, там, бородавку.

Шкипидаров облизнулся и сделал паузу. Подмигнул знакомому воробью, пролетавшему над нашими головами, и продолжил свою страшную быль:

— А узнали об этом просто. Ведь у них, что ни четверть, одни отличники. В школе абсолютная успеваемость. Милиция, конечно, заинтересовалась — что это за школа такая, в которой нету ни одного троечника. Не бывает, мол, таких школ. Устроили, короче, облаву, врываются с пистолетами в кабинет — бах! бабах! — это учителя отстреливаются. Милиционеры им: «Руки вверх!», преподаватели прыг в окно, а там по ним из пистолета — бабах! Которых, в общем, сразу перекокошили, которых посадили в тюрьму, челюсть сдали в Музей милиции, кабинет литературы закрыли...

— Чушь собачья, — сказал Щелчков. — Ты соври еще, что у них в столовой продавали пирожки с человечиной, приготовленной из тех самых двоечников.

— На что спорим? — дернулся Шкипидаров, протягивая руку для спора. — Дядя Витя, двоюродный мамин брат, знает лично одного человека, так у него, у этого человека, есть знакомый, у которого учился в той школе соседский сын. Он безрукий, этот соседский сын, ему руку по ошибке отрезали, обознались, думали, что он троечник. А он отличник, поэтому и живым оставили, вовремя остановили свой агрегат.

— Не буду я с тобой спорить, неинтересно. — Щелчков хлопнул Шкипидарова по руке, показывая, что спор окончен. — Может, нам уехать из города? — Он с надеждой посмотрел на меня. — У крестного дача под Сестрорецком.

— А родителям что скажем, подумал? А в школе? — Я отмахнулся. — Нет, это не вариант.

Я вытащил на свет коробок. Звезды на этикетке дрогнули, в иллюминаторе расцвела улыбка. Со времени происшествия на Покровке прошло уже часа полтора, а он все грелся в моем кармане и не думал сбегать, как прежде.

Меня посетила мысль — дурацкая, но кто знает?

— Слушай! — сказал я вдруг. — Каждый раз, когда мы вляпываемся в какую-нибудь историю, почему-то появляется коробок. И всякий раз, когда он появляется, почему-то все улаживается само собой.

— Не верю я в эти фокусы, — пробурчал Щелчков. — Ты еще свечку перед иконой поставь, чтобы боженька на голову этому Севастьянову кирпич сбросил.

— Религия — дурман для народа, — раздался неподалеку голос.

Мы выставили головы за борт. Рядом с кузовом стоял дядя Коля Ежиков и сморщенной коричневой тряпочкой надраивал свой древний свисток. Сторожевая собака Вовка развалилась возле дяди Колиных ног и лениво лизала левый дяди Колин полуботинок.

Дядя Коля сощурился. Он увидел у меня коробок.

— Никак курите? — спросил дядя Коля, хмурясь. — Вы же мне всю базу спалите! Здесь бензин, горючие материалы, ветошь, смазка, дерево, только чиркни! Да меня ж начальство без соли съест, если тут хоть что-нибудь, да убудет. Даже эта вот ненужная тряпочка.

Дядя Коля расправил тряпочку, ту, которой драил свисток, и убрал ее в нагрудный карман.

— Что вы, дядя Коля, — сказал Щелчков, — мы не курим, мы в коробок играем. На щелбаны. — И, чтобы дядя Коля не сомневался, громко щелкнул Шкипидарова в лоб.

Дядя Коля опять сощурился и задумчиво поскреб подбородок.

— Ну-ка, дай-ка, — сказал он мне.

Я послушно протянул ему коробок.

С полминуты он вертел его