Порох непромокаемый: Повести, рассказ. - Александр Васильевич Етоев

Незнакомец переменил руки; правая, что накрывала кольцо, теперь тянулась к нам обоим с рукопожатием, а ее место заняла левая. Механически, не понимая, что делаю, я пожал протянутую мне руку. Ладонь была пыльная и холодная и состояла из бугристых костей, обернутых в шершавую кожу.

— Случайно прогуливался по крыше и услышал на чердаке голоса. Дай, думаю, загляну, узнаю: может быть, человеку плохо. — Он внимательно посмотрел на нас. — Лечебная помощь требуется? Руку ампутировать или ногу? Вырезать ненужный аппендикс? Кости править — это тоже пожалуйста. Можно трепанацию черепа. Ого! — Он радостно встрепенулся, увидев у нас топор. — К тому же со своим инструментом!

— Мы здоровые, спасибо, не нужно, — попытался улыбнуться Щелчков в ответ на эти неуместные шутки.

— Вот мы это сейчас и выясним. — Севастьянов незаметным движением вынул непонятно откуда остроносый хирургический нож. — И заодно узнаем, какое-такое сокровище вы хотите от меня утаить.

Он чуть-чуть приподнял ладонь и сразу же ее опустил.

При виде его зверского инструмента на меня вдруг навалилась икота.

— Лучшее средство против икоты — удалить язык. — Севастьянов поманил меня пальцем.

Я сразу же перестал икать и дернулся в чердачную полутьму. Щелчков дернулся за мной следом, но не рассчитал скорости и с разбегу налетел на меня. Я не устоял на ногах и грохнулся на холодный пол. Щелчков повалился рядом. Мы лежали, как два барана, которых отобрали для шашлыка.

— Объявляю пятиминутку отдыха, — удовлетворенно кивнул мясник, поигрывая опасным скальпелем.

Он поднял из-под ног колечко и стал рассматривать его и обнюхивать.

— Фу ты, ну ты! — сказал он скоро. — Дрянь! Дешевка! Ширпотреб из латуни. Ну-ка, ну-ка, здесь какие-то буковки... — Он принялся читать по слогам: — «Канонерская, 1, кв. 13. Поймавшему вернуть Кочубееву». Так-так-так, — задумался Севастьянов. — Дом один, квартира тринадцать. Хе-хе-хе, вернуть Кочубееву. Что ж, написано вернуть, так вернем, почему бы не навестить брательника.

В глазах его мелькнул огонек. Только был он какой-то волчий, людоедский какой-то, не человеческий. Севастьянов стоял, задумавшись. Скальпель в его верткой руке выделывал над ухом фигуры. Мы лежали на полу неживые, наблюдая, как блестящее острие то выписывает мертвые петли, то уходит в смертельный штопор.

Все это недолгое время кот крутился возле ног Севастьянова. Он крутился не просто так, а зажавши в своих зубищах конец сорванной бельевой веревки. Кот, единственный среди нашего коллектива, не поддался расслабляющей панике.

— Ладно, подождет Кочубеев. — Севастьянов спрятал кольцо в карман и снова посмотрел в нашу сторону. — Ну-с, молодые люди, кто из вас желает быть первым?

Я скосил глаза на Щелчкова. Судя по упорному взгляду, с каким он не смотрел на меня, я понял, что пальму первенства Щелчков уступает мне.

— Раз желающих нет... — Севастьянов на миг задумался. — Начнем с крайнего.

Крайним был, естественно, я. Такое уж у меня дурацкое свойство — всегда быть крайним.

Мастер хирургических дел уже натягивал на себя колпак и прятал щетину на подбородке под заношенную марлевую повязку.

— Давненько я не практиковал по живому. — Глаза его блестели и бегали, а скальпель в волосатой руке делал в воздухе воображаемые надрезы. — Ну, храни меня Гиппократ.

Он сделал волевой выдох и решительно шагнул к нам. Вернее, хотел шагнуть, но что-то там у него заело — туловище пошло вперед, ноги же остались на месте, словно приросли к полу. Через секунду Севастьянов уже лежал, отплевываясь от чердачной пыли, а сверху на нем сидело наше доблестное общественное животное и подмигивало нам хитрым глазом. Ноги неудачливого хирурга были стянуты бельевой веревкой, скальпель при падении тела выскользнул из волосатой руки и скромно лежал в тенёчке на безопасном от Севастьянова расстоянии.

Надо было пользоваться моментом, и мы им моментально воспользовались: дружно вскочили на ноги и кинулись к незарешеченному окну.

Глава одиннадцатая

БЕГ ПО КРЫШЕ

Крыша — это такое место, с которого можно увидеть то, чего с земли никогда не увидишь, хоть подпрыгивай. Маленьких человечков на мостовой, узенькие спины трамваев, медленно плывущих по рельсам и вздрагивающих на перекрестках у светофора. С крыши можно потрогать облако, зацепившееся за печную трубу. Сказать «здравствуй» пролетающей птице. Понаблюдать, как в окнах в соседнем доме шевелятся за занавесками тени, и услышать обрывки фраз, долетающих из открытых форточек.

Город с крыши виден как на ладони — светлый полумесяц залива на западе, за корабельными верфями, трубы ленинградских заводов, украшающие небо дымами, игрушечный кораблик Адмиралтейства, кукольный ангел над Петропавловкой. И крыши, крыши до горизонта — разноцветные прямоугольники крыш.

Конечно, чтобы залезть на крышу, требуется особое мужество, это один лишь Карлсон не пугается большой высоты. Но на то ему и вставлен пропеллер, чтобы чувствовать себя в безопасности.

На крышу я вышел первым: вышел и чуть не умер от подступившего к горлу страха. Ноги задрожали в коленях, пальцы стиснули переплет окна. Но скоро страх, который выгнал меня сюда, пересилил страх высоты, и я нетвердыми, трясущимися ногами сделал шаг по кровельному железу.

Крыша оказалась не такая крутая, как подумалось мне вначале. До края, обрывающегося во двор, было метра полтора или два. Слева поднималась стена соседнего, пятиэтажного дома; дом был выше нашего на этаж, и наша крыша упиралась в него, налегая тупым углом на серую кирпичную стену. Стена была пустая и скучная, одинокое окошко-бойница, прилепившееся под козырьком вверху, блестело, как слезящийся глаз.

За спиною пыхтел Щелчков. Общественное животное Тимофей уже стояло на кромке кровли и призывно помахивало хвостом. Сзади, в глубине чердака, ворочался и бубнил Севастьянов.

— Пять минут он еще провозится, — сказал я, оборачиваясь назад. — За это время мы будем там.

Я кивнул на купол Исаакия, поднимающийся над разноцветными крышами, как мертвая голова из сказки. Потом согнулся и, касаясь рукой железа, стал карабкаться вверх и вправо.

Мы успешно достигли гребня и устроили короткую передышку. Севастьянов из окна не показывался. Небо продолжало темнеть, и если бы не электрический свет, льющийся из дома напротив, наш отчаянный путь к спасению превратился бы в дорогу на кладбище.

Отдышавшись, мы отправились дальше и ушли уже на приличное расстояние, когда по крыше у нас за спинами прокатился железный грохот. Чердачный живодер Севастьянов выпутался из веревочного капкана.

— Э-ге-гей! — гремел его голос из вечерних перекрещивающихся теней. — Возвращайтесь, убьетесь ведь, черти этакие! Не подвергайте глупому риску