Порох непромокаемый: Повести, рассказ. - Александр Васильевич Етоев

Глава следующая, десятая

ДЕТКИ В КЛЕТКЕ

Если вы никогда не бывали на городских чердаках, считайте, что ваша жизнь прошла наполовину впустую. Чердаки — это целый мир, полный удивительных тайн и населенный необыкновенными существами. Другое дело, нужен особый глаз, чтобы все это заметить и разглядеть, и даже особый угол, под которым надо смотреть на вещи. Но дана эта способность не каждому, только самым наблюдательным и упрямым, а кто сравнится в этих прекрасных качествах с десятилетними ленинградскими школьниками, какими были в те годы мои герои.

Во времена, о которых ведется речь, чердаки были не те, что сегодня. На чердаках развешивали белье, здесь держали всякую всячину, необязательную в повседневном быту или отслужившую свою службу, — массивные чугунные рамы от швейных машинок «Зингер», коляски с плетеным верхом, в которых некогда возили детей, но дети выросли, и ненужный транспорт переселился под городские крыши, спинки от старинных кроватей с толстыми зелеными шишками или зеркальными навинчивающимися шарами, птичьи клетки, рога оленьи, они же вышедшие из моды вешалки, и другие экзотические предметы тогдашнего городского быта. Чердаки запирались на ключ, ключ был общий, в каждой квартире свой, он хранился у ответственного лица, пользующегося особым доверием населения коммунальной квартиры. У нас в квартире таким лицом считалась почему-то Сопелкина, хотя какое может быть к ней доверие, когда я собственными глазами видел, как Сопелкина у соседа Кочкина воровала на кухне спички.

Мы стояли возле железной двери, ведущей на наш чердак. Одна половинка следа была по эту сторону двери, другая была по ту. Легонький луч фонарика прыгал по обшарпанному железу, натыкаясь то на хищного паука, нависшего над несчастной мухой, то на странные уродливые каракули, нацарапанные на ржавой двери. «Режу и выпиливаю по живому», — прочитали мы с трудом одну надпись. «Дети и старики без очереди», — нацарапано было ниже. И подписано: «Доктор С.».

Сразу захотелось назад — домой, к невыученным урокам, к передаче «Хочу все знать», к гвоздю, который я обещал маме сегодня заколотить в стену, чтобы мама больше не говорила: «Гвоздя в стену забить не можешь». Щелчков тоже смотрел набычившись на эту живодерскую шутку насчет выпиливания и резьбы по живому.

Догадливый Тимофей Петрович, наше мудрое общественное животное, буквально в полсекунды сообразил, что настроения в коллективе упаднические, — пораженческие, можно сказать, настроения. Посмотрев на нас с печальным прищуром, Тимофей привел цитату из классика:

Двуногих тварей миллионы

Все ходят по цепи кругом.

Голос его при этом явно был рассчитан на то, чтобы задеть наше увядшее самолюбие.

Не сговариваясь, мы со Щелчковым одновременно вцепились в дверную ручку. Надежда, что чердак заперт, оказалась, увы, пустой. Дверь открылась без единого скрипа.

На чердаке было довольно светло. Полосы вечернего света, льющегося сквозь маленькие окошки, разгораживали чердак на части: темное перемежалось со светлым, как в лесу на картине Шишкина. Словно снасти флибустьерского корабля, воздух оплетали веревки; на них дремали, свесив хвостики вниз, разнокалиберные стайки прищепок. Белье, по случаю вечерней поры, было снято до последних подштанников.

Привидениями здесь вроде не пахло — только пылью да деревом от стропил. Наши страхи понемножечку успокоились. Щелчков уже насвистывал песенку «Лучше лежать на дне», его любимую, из «Человека-амфибии», он ее всегда исполняет для поднятия боевого духа. Я сорвал с веревки прищепку и нацепил ее Щелчкову на нос.

Умное общественное животное не теряло времени зря — ткнувшись мордой в ковер из пыли, оно сразу же пустилось по следу. След терялся возле старой кирпичной кладки давно недействующей печной трубы. Я внимательно исследовал кирпичи, они сидели вполне надежно.

— Ексель-моксель, — сказал Тимофей Петрович, что можно перевести с кошачьего примерно как «Вот те на!».

Кот устроился верхом на веревке и легонько на ней раскачивался, равновесие поддерживая хвостом.

В это время со стороны двери донесся подозрительный шорох. Кто-то будто бы прошепелявил невнятно: «Детки в клетке», — или нам показалось?

С полминуты мы дружно вслушивались. Шорох больше не повторялся. Мы уже решили, что нам почудилось или это балуется сквозняк, но тут бухнула чердачная дверь и раздался плаксивый звук поворачиваемого в замке ключа.

Щелчков первый подбежал к двери, что сеть силы ее толкнул, но в результате только отшиб ладони.

— Детки в клетке, — послышалось из-за двери хрипловатое сопелкинское контральто.

— Ексель-моксель, — повторил Тимофей Петрович, спрыгивая с веревки в пыль. — Как это я сразу не догадался! Чувствовал ведь, дело нечисто, но чтобы так вот обвести вокруг пальца! Одного не могу понять: зачем вообще ей понадобилось нас запирать?

— Из вредности! — ответил Щелчков. — Меня больше интересует другое: нам теперь здесь куковать до утра? Завтра в школу, придут родители, а у меня еще уроки не деланы.

— В принципе, у нас есть топор. — Я примерился топором к двери, но Тимофей остановил мой порыв.

— Не советую, — сказал он, водя усами. — Шуму много, а толку ноль. Во-первых, все жильцы встанут на уши, во-вторых, еще милицию вызовут. А милиция, оно тебе надо? Ну и в-третьих, у нас есть крыша, а крыша это путь на свободу!

Я тоскливо поглядел на окно. Ему просто было так говорить: «По крыше», — с его-то четырьмя лапами. А каково нам, двуногим?

Тимофей отвлекся от разговора и всмотрелся в косую тень от проходящей под потолком балки.

— Нашел! — промяукал он из темной полосы на полу. — То колечко, которое было на попугае.

Мы сейчас же поспешили к нему. Возле носа Тимофея Петровича лежало мелкое металлическое колечко — неяркое, едва различимое, пройдешь мимо такого и не заметишь.

Я мгновенно протянул к нему руку, но Щелчков каким-то хитрым маневром подвел свою ладонь под мою и быстро накрыл находку. Я уже собрался сказать, что думаю по этому поводу, как вдруг заметил, что рука у Щелчкова какая-то подозрительно волосатая. И ногти на ней ржавые, как железо. А на пальцах, под зарослями волос, незаметно, как коряги в воде, проступают синеватые буквы. По буковке на каждом, кроме большого. Из букв складывалось короткое слово. С пятой или шестой попытки мне удалось его прочитать. Там было написано: «СЕВА».

— Детки в клетке, — сказали сверху.

Я вздрогнул и поднял голову.

И увидел над собой два лица — одно Щелчкова и одно не Щелчкова. У Щелчкова было лицо испуганное, не у Щелчкова — незнакомое и небритое.

— Севастьянов моя