Порох непромокаемый: Повести, рассказ. - Александр Васильевич Етоев

Голос Севастьянова смолк, зато гром его шагов по железу стал уверенней и угрожающе четче. Севастьянов шагал по крыше, словно та была плоская, как Земля на картинке из учебника географии. Среди нас один Тимофей Петрович чувствовал себя на крыше, как дома. Он спокойно сбегал по скату и заглядывал в чердачные окна, надеясь найти открытое. Но все окна, как назло, были заперты.

Скоро мы добрались до края, дальше, за железным барьерчиком, начиналась дорога в пропасть. Справа была Прядильная, наша родная улица. В темной яме за барьерчиком впереди находилась территория автобазы, той, которую сторожил дядя Коля Ежиков. Слева к нашему дому почти вплотную примыкал низкорослый флигель, но перепрыгнуть с крыши на крышу мог разве что цирковой акробат. Среди нас акробатов не было.

В небе засеребрились звезды, и почему-то сразу стало темнее. Из-за серой печной трубы показался сначала скальпель, потом мрачный силуэт Севастьянова. Он мгновенно заслонил собой звезды и уронил на нас тяжелую тень.

Лишь одна золотая звездочка продолжала светить на небе, и чем ближе подходил Севастьянов, тем светлее делался ее свет. Я смотрел, как зачарованный, на звезду, на ее стремительное движение, и в глазах моих отражались буквы, различимые в ее ярком блеске. Четыре маленькие красные буквочки, складывающиеся в слово «СССР». И вместе с ними отражались улыбка и подмигивающий глаз человека, глядящего из окошка иллюминатора.

Дальше вышло и вовсе странное — страх ушел, будто его и не было, и мы по скату, как по невиданному трамплину, смело поскользили вперед и приземлились на крышу флигеля. И уже на пожарной лестнице, по которой мы спускались во двор, я помедлил и посмотрел вверх. На доме, на гребне крыши, стоял нестрашный маленький человечек и размахивал чем-то мелким, похожим на пластмассовый ножик из игрушечного набора для малышей.

Глава двенадцатая

КВАРТИРА НА КАНОНЕРСКОЙ УЛИЦЕ

Мы вспомнили, где слышали этот голос. Ну конечно, он принадлежал тому типу, который терся у ворот автобазы. Все сходилось, включая надпись на мохнатой руке «хирурга». Получалось, терся он неспроста, а вынюхивал и выглядывал нас? Пожалуй, выходило, что так.

Дело было возле булочной на Садовой, за два дома от кинотеатра «Рекорд». Мы прогуливались по тротуару на солнышке и лениво выковыривали изюм из булки, купленной на двоих со Щелчковым. На тротуаре вроде не было ни горбинки, но мой приятель умудрился споткнуться на ровном месте.

— Эм зэ пэ, — сказал я на всякий случай.

— Чего-чего? — поднимаясь, спросил Щелчков.

— Мало заметное препятствие, «эм зэ пэ» сокращенно, — объяснил я.

Щелчков задумался, потом своей половинкой булки бухнул мне с размаху по темечку. Не больно, но засохшие крошки с головы перекочевали за воротник.

— У бэ пэ гэ тэ, — объяснил он. — Удар булкой по голове товарища.

— Вот вы где, — сказал Шкипидаров, неизвестно откуда взявшийся. — Я все дворы облазил, думаю, куда вы запропастились? На Фонтанке крокодила поймали, а на Канонерской пожар.

На крокодила мы не отреагировали никак, зато, услышав про Канонерскую улицу, сразу же навострили уши.

«Канонерская, — было написано на колечке, отыскавшемся в чердачной пыли, — дом один, тринадцатая квартира». И фамилия хозяина попугая подозрительно совпадала с той, что носил потерявший валенки. Кочубеев — и там, и здесь.

Есть фамилии редкие, есть не очень. Тот же Шкипидаров, к примеру. На нашей улице и в ее окрестностях Шкипидаровых хоть косой коси. У нас в школе несколько Дымоходовых, пять Бубниловых, четверо Шепелявиных. И никто из них друг другу не родственник. Семиноговых в нашем классе двое плюс в соседнем еще один. Это все фамилии частые.

А у нашего учителя по труду фамилия Раздолбайкорыто. Вот фамилия по-настоящему редкая. Не какие-нибудь Тряпкин или Жабыко.

Кочубеев — фамилия, возможно, и не особо редкая, но и частой ее тоже не назовешь. Почему-то я нисколько не сомневался, что владелец говорящего попугая и человек, потерявший валенки, одно и то же лицо. И почему-то я был уверен, что горит именно та квартира, куда вел попугаев след.

Когда мы прибежали на Канонерскую, здесь уже собралась толпа. Во втором этаже углового дома, свесив с подоконника ноги, сидел хмурый пожарный в каске и сосредоточенно раскуривал папиросу. Вялые струйки дыма выползали из-за его спины и растекались по стене дома. То ли все уже потушили, то ли только начинало гореть. Новенькая пожарная машина, перегородившая половину улицы, отдыхала с выключенным мотором, а серая кишка шланга, не размотанная, оставалась на барабане.

Пожарный, что раскуривал сигарету, наконец ее раскурил и добавил к струйкам дыма свою, табачную.

— Эй, товарищ! — крикнули ему из толпы. — Добровольцы не требуются? Мебель, там, выносить, или, может, шмотки какие?

Человек на подоконнике усмехнулся, зорким глазом поводил по толпе, но, не приметив среди лиц говорившего, помотал головой.

— Загибонис! — крикнул он кому-то в квартире. — Тут нам помощь гражданин предлагает. Шмотки хочет выносить из пожара. Как там нынче у нас со шмотками?

— Ты ему, Копыткин, скажи, — весело ответили из квартиры, — если, значит, помощь и требуется, то только, значит, по похоронной части. А со шмотками... — В квартире хихикнули. — Со шмотками ситуация следующая. — Голос из квартиры умолк, потом чем-то там внутри зашуршали, и из мутной глубины комнаты вылетел растрепанный ком. В воздухе он разлетелся на части, и над вскинутыми лицами зрителей замелькали пестрые лоскуты обгорелого тряпичного хлама.

Тряпичный дождичек закончился быстро. Обугленные куски материи бесшумно упали на мостовую. Ветер понес их по Канонерской, и мы следили завороженным взглядом, как мимо нас, возле наших ног, несло клочья пепельно-серой ваты, какие-то бесцветные колоски, хвостик галстука в зеленый горошек, резинку от спортивных штанов.

Щелчков нагнулся, протянул руку и выхватил из мусорного потока обгорелый ярко-красный носок с круглой дыркой в районе пятки. Я принюхался и покачал головой. Горький запах жженой материи не хотел заглушать другого, непонятного, но очень знакомого — сладкого и одновременно соленого, с легким привкусом увядшей березы. Будто воблу сварили в сахаре, перемешивая березовым веником.

За спинами завыла сирена. Боками раздвигая толпу, старенькая «скорая помощь» медленно подъехала к дому. Двое санитаров с носилками, протопав по асфальту к парадной, скрылись за ободранной дверью. Примерно через десять минут они вышли из парадной к машине. Их халаты почернели от сажи, лица были неулыбчивы и унылы. На носилках, накрытое простыней, лежало чье-то неизвестное тело, судя