Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова

class="p1">Молодая семья стала жить своей жизнью, создавать свои правила и чтить традиции. Их дом был полон любви и тепла, в нём постоянно звучал детский смех. Мальчики подрастали, становились всё более шумными и неугомонными. Тихон обожал обоих сыновей и ни разу не дал никому усомниться в том, что он их родной отец. Иван и Стёпушка тоже были влюблены в отца, они восхищались им, хотели быть похожими на него, а порой даже дрались за его внимание. Тихон старался не выделять никого из них, но молчаливый и серьёзный Иван, с его сильным и волевым характером, всё же был ближе к отцу, чем хилый и болезненный Стёпушка, который чаще жался к матери, ища утешения в её объятиях.

Тихон и Матрёна жили небогато, первое время им приходилось сильно ужиматься, оба хватались за любую работу, чтобы прокормить семью. Постепенно стали обрастать своим хозяйством, развели огород. Матрёна умудрялась шить одежду себе и подрастающим мальчишкам из старых сарафанов, которые Тихон раздобыл в доме отца.

Все трудности и проблемы сглаживала любовь. Любовь Тихона и Матрёны была огромная, чистая, взаимная. Она была стержнем и непоколебимой основой семьи. С какими бы трудностями не сталкивались муж и жена, любовь всегда их поддерживала, спасала, согревала и делала поистине счастливыми.

Матрёна уже привыкла к своей спокойной жизни и думала, что так теперь будет всегда, поэтому новость, которую однажды принёс ей Тихон, обескуражила её, выбила из колеи.

– Отец, оказывается, живой. Вчера в деревню вернулся, – мрачно проговорил он.

– Ох, Тиша… – испуганно вздохнула Матрёна, глядя на мужа.

Тихон обхватил ладонями её лицо и страстно заговорил:

– Ничего не бойся, Матрёна! Он знает, что если только подойдёт к тебе, то не сносить ему головы. Я просто убью его, и никто в этот раз меня не остановит.

Матрёна верила, что муж защитит её, но на сердце уже осела знакомая мерзкая тяжесть, плечи тут же поникли под этим невидимым грузом.

– Не бойся, жёнка! Я с тобой, я не дам тебя в обиду!

Тихон посадил её к себе на колени, крепко обнял и стал укачивать, точно маленького ребёнка. И Матрёне стало легко на душе от его заботы и искренности. Ей захотелось наивно поверить, что всё будет именно так, как говорит Тихон.

* * *

Дни текли своим чередом: в делах, заботах и многочисленных хлопотах, Матрёна порой забывала, что где-то рядом притаилась опасность. Тихон по-прежнему много трудился, иногда он на целую неделю уходил работать в наёмники. Матрёна привыкла справляться дома одна, она всё успевала: на заре кормила скотину, вычищала хлев, доила, а потом гнала коров в поле, после чего бежала с вёдрами за водой и готовила еду мальчикам.

К тому времени, как Иван и Стёпушка вставали, она успевала переделать кучу дел и встречала их с радостной улыбкой, ставила на стол две чашки с дымящейся кашей, целовала сонные лица, щекотала босые пятки, радуясь их задорному смеху. День пролетал в делах и заботах. А вечером, когда мальчики засыпали, Матрёна зажигала лучину и садилась штопать порванные за день штаны и рубахи. Иногда она пела, но чаще всего просто сидела в тишине, слушая ровное дыхание сыновей.

В один из таких вечеров, когда Тихона не было дома, а мальчики уже спали, Матрёна, как обычно, села за шитьё. И вдруг она услышала странный шум, доносящийся из приоткрытого окна. Кто-то ходил по двору – трава шелестела от шагов незваного позднего гостя.

– Эй! Кто там ходит? Сейчас хозяина разбужу! – крикнула Матрёна в темноту, соврав.

Задув лучину, она подошла к окну и присмотрелась, но ничего не увидела. А потом её тело пронзил острый страх – прямо у крыльца замер высокий мужской силуэт. Мужчина молчал и не шевелился, на лицо его падала густая чёрная тень, но Матрёна всё равно узнала его. Это был он, Яков Афанасьич, её мучитель, ненавистный Кощей…

Матрёна затряслась от страха, отпрянула от окна и задёрнула занавеску. И тут до неё снова донеслись шаги. Мужчина подошёл к самому окну и спросил приглушённым, хриплым басом:

– Сама выйдёшь, Матрёшка? Или мне в дом зайти?

Матрёна вся похолодела от ужаса и стала судорожно осматриваться, пытаясь найти хоть что-то, чем можно было бы защититься.

– Молчишь? Ну ладно, тогда я сам зайду, – снова проговорил мужчина и направился к крыльцу.

Матрёна взглянула на спящих сыновей и бросилась к окну.

– Стой! – хрипло выкрикнула она.

Яков Афанасьич остановился, развернулся и снова взглянул на Матрёну. Глаза его блеснули в темноте, и по Матрёниному телу пошла дрожь.

– Я сама выйду. Иду… – торопливо проговорила она.

Схватив со стола нож, она направилась к двери.

– Ох, Тиша… Где же ты, мой Тишенька? Нет тебя, когда ты так мне нужен! – горестно прошептала она и, спрятав нож за спину, распахнула дверь.

Спустившись с крыльца, Матрёна увидела его – высокого и широкоплечего. В лунном свете тёмный профиль Кощея был страшен: длинный, крючковатый, как клюв коршуна, нос, выпученные глаза, покатый лоб. Он ничуть не изменился, разве что его взгляд стал ещё более злым. Матрёна почувствовала, как всё её тело покрылось мурашками.

– Ну здравствуй, Матрёна! – сказал Яков Афанасьич и улыбнулся. – Давно не виделись!

Матрёна сжала зубы и не ответила на приветствие. Рука, в которой она сжимала нож, стала влажной от волнения.

– Так вот ты какая стала, Матрёшка! Располнела, похорошела! – Яков Афанасьич звонко причмокнул, будто собирался съесть Матрёну. – Раньше скакала, как молодая кобылка, столько прыти в тебе было! А теперь успокоилась, гляжу. Ходишь, как пава, бёдрами покачиваешь! Может, посговорчивее стала?

Матрёна молчала, по телу её прокатилась волна знакомой, противной слабости. Ноги задрожали, руки опустились, ещё чуть-чуть, и она выронит нож.

«Нет, только не это! – подумала Матрёна. – Упыриха передала мне почти всю свою силу. Хоть бы это колдовство сейчас мне помогло!»

Яков Афанасьич подошёл к Матрёне и коснулся рукой её щеки. Взгляд его стал чёрным, Матрёна утонула в этой тьме, как в бездонной яме. Она хотела оттолкнуть его руку, но не могла пошевелиться.

– Матрёшка, ах, Матрёшка!.. Ты сладко пахнешь, даже слаще, чем раньше! Я так истосковался по тебе, любимая! Иди же ко мне! Ну?

Мужчина обхватил обмякшее, безвольное тело Матрёны, притянул к себе и принялся покрывать жаркими поцелуями её шею.

– Да провались ты со своей любовью, проклятый Кощей! – прошипела Матрёна с ненавистью и из последних сил толкнула свёкра в грудь.

Но толчок был настолько слабый, что Яков Афанасьич даже не сдвинулся с места. Матрёна ненавидела себя за эту слабость. Она проклинала