Доля - Валерий Михайлович Буренков

светились нежным теплом — светом от восходящего солнца. Утром чувствуешь себя бодрым, полным сил, уверенности в себе, надежды. Впрочем, мы никогда не устаем надеяться. Надежда теплится в нас, незаметным слабым огоньком и вдруг вспыхивает, освещая все вокруг. Что было бы с нами, если бы мы разучились надеяться?

Я открыл окно. Улицы были пустынны. Асфальт темнел, политый дворниками. В небольших липах напротив гостиницы гомонились птицы. Воздух еще не потерял ночной свежести, но солнце уже припекало ощутимо, обещая днем большую жару. Достав из чемодана легкую рубашку, темные очки, я быстренько побрился и спустился в буфет.

Комнатку перерезала тяжелая стойка. За ней темнели бочки. Один из трех алюминиевых столиков был занят. Молодые парни с наслаждением тянули из тяжелых кружек светло-коричневое пиво. По лицам парней было видно, что они вчера хватили через край и сейчас отмачивали свои буйные головушки. У одного вокруг ногтей темнела въевшаяся в кожу металлическая пыль. Он наверняка работал слесарем. У второго один зрачок был заметно больше другого. Так бывает только у опытных, давно занимающихся своим делом сварщиков.

Я взял бутылку кефира и сдобную булочку. Парни посмотрели на меня с презрением. Они передали буфетчице пустые кружки — «повторить». Зафыркал электрический насос, накачивая в опорожнившуюся тару пенную жидкость.

В тени на улице было еще прохладно. Я зашел в телефон-автомат. В будке пахло табаком и тройным одеколоном. Я помедлил и набрал номер редакции.

— Замкова, — попросил я. Он сразу взял трубку.

— Привет, старик, — сказал я. — Не узнаешь?

— Валька! — крикнул Замков. — Сразу узнал я тебя. У меня память на голоса феноменальная.

В прошлом году он приезжал в отпуск в Алма-Ату. Мы с ним несколько раз заходили в «Акку» выпить кофе, поболтать. Друзьями мы не стали, но когда ты в городе один, даже просто знакомый кажется тебе другом.

— Давай приваливай в редакцию! — крикнул Замков. — Я тебя жду…

— После обеда, — сказал я. — У меня тут кое-какие дела.

— Только обязательно приходи, — голос Замкова зазвучал трагически. — У меня для тебя новость есть. Удивишься…

— Ты без новостей не можешь, — сказал я. — Входишь в роль репортера?..

— Приходится.

— Ну, пока, — сказал я и повесил трубку на рычаг. Садясь в автобус, я еще некоторое время думал, что же это за новость решил преподнести мне Замков, но уже через несколько минут мысли мои перескочили на другое. Задание у меня, на первый взгляд, было несложным. Я должен был разобраться с письмом старика, который жаловался на своих сыновей. По письму получалось, что старик в гражданскую воевал боевым комиссаром, а сыновья у него выросли стяжателями, мелкими, жалкими людьми. «Печально мне и горько, — писал старик. — Разве я их этому учил? Разве за таких, как они, я ходил в лихие атаки? Чтобы они теперь дрались да ссорились из-за каждой яблони и из-за уборной?»

Почти до трех дня я проговорил со стариком. Он показал мне все свое хозяйство. Деревянный, на каменном фундаменте дом. Один вид его вызывал впечатление чего-то надежного, крепкого. В деревнях такие дома называют пятистенными, потому что имеют они два отдельных хода в две отдельные квартиры. Двор и сад разделял новый высоченный забор, по верху которого, как змея, вилась ржавая колючая проволока. Почти задевая друг друга боками, стояли два дощатых ящика туалетов. На дверях висели большие замки.

— Что там хранят, под замками-то? — не удержавшись, спросил я у старика.

Он нахмурился, тонко кашлянул и быстро проговорил:

— А это вы у сыновей спросите, у интеллигентов, чтобы им ни дна, ни покрышки, у них, родименьких, спросите…

В доме сейчас никого, кроме старика, не было. Мы долго сидели с ним в прохладе просторных сеней. Он рассказывал свою жизнь с самого начала, как ушел из кержацкого села в город и работал долгое время грузчиком, как дрался он на масленицу на льду Иртыша стенка на стенку, и не было ловчее бойца, чем он, потому что увертлив был, а крепость в кулаке имел железную.

— Давай потягаемся, — неожиданно предложил старик. — Кто кому руку к столу прижмет…

Мы сели друг против друга, выровняли локти. Старик почти сразу же притиснул мою руку к крышке стола. Но когда он начинал рассказывать про сынов своих, то сразу старел и кашлял через каждое слово.

Пообещав приехать еще раз, потолковать с сыновьями, я отправился в редакцию областной газеты.

Замков во дворе резался с толстой, раскрасневшейся девчонкой в настольный теннис. Шарик метался, как угорелый, с одного края стола на другой.

Заметив меня, Замков ловким движением поймал шарик.

— Уф, вспотел, — сказал он. — На Иртыш сходим?

— Пошли.

Я стоял у самой воды. Замков чуть сзади. Он рассказывал, как хорошо по воскресеньям на острове, который зеленой стеной стоял метрах в пятидесяти от нас.

— Ну, вода холодна, — сказал я. — Кругом жарища, а вода как лед…

— А она в створах плотины все время мешается. С сорокаметровой глубины попадает. Прогреваться за день не успевает, — охотно начал объяснять Замков. Я заметил, что он вообще очень охотно говорит. Он знал в городе обо всем, по любому вопросу мог дать точную и исчерпывающую информацию.

— Окупнуться все-таки надо, — сказал я и кинулся в воду. Брызги летели в разные стороны, как льдяшки. Я нырнул, не переводя дыхания, проплыл под водой метров семь и пошел двойным кролем. Теперь вода не казалась такой холодной. Было приятно чувствовать, как напрягаются мускулы. Вода чуть теснила грудь. Я остановился и сразу услышал фырканье. Обернувшись, я увидел совсем рядом длинноволосую голову Замкова. Он снял очки. Лицо его сразу приобрело виноватое, растерянное выражение. «А в очках прямо Пластов», — подумал я и засмеялся.

Я ничего не имел против Замкова. Он даже нравился мне своей эрудицией, знанием города и какой-то лихой поспешностью в движениях. Можно было подумать, что Замков все время боялся куда-то опоздать.

— А у вас в редакции не строго, — отфыркиваясь, сказал я. — Захотел — ушел…

— Ну, редакция все-таки не бухгалтерия. В девять пришел — шесть тюкнуло — беги домой.

Мы разом повернули и поплыли к берегу. Горячий мелкий песок обжигал кожу. Мы смотрели,